Жених был беден, неказист, но происходил из старинного рода казанских дворян. Венчали молодых по первому разряду в Богоявленской церкви. Целую неделю продолжался свадебный пир на Малой Болотной, где раскинулось невасинское подворье. Купец велел перегородить улицу перед своим домом телегами. И приказчики пропускали проезжающих и прохожих, если те опрокидывали чарку за здоровье жениха, невесты и родителей. Заграждение было убрано только после вмешательства полицмейстера, которому пожаловались обыватели.
А по соседству, на Большой Болотной, состоялась в то же время другая, гораздо более скромная свадьба: в доме Менделеевых выдавали дочь Машу за учителя гимназии Попова. Жениху и невесте подарили букеты ранних цветов. Петр Павлович написал приветствие в стихах. Гости пели старинные и новые песни. Жених играл на гитаре, доктор Свистунов - на виолончели...
Марья Дмитриевна радовалась, что дочь нашла себе достойного спутника жизни. Все знакомые положительно отзывались о Михаиле Лонгвиновиче. Он жил и работал в Тобольске четыре года, и многие его хорошо узнали. Вместе с Ершовым, Руммелем, Казанским он составлял своеобразную оппозицию директору гимназии - то скрытую, то явную. В последнее время это противостояние усилилось.
После осеннего пожара и недавней перестрелки на Завальном кладбище Качурин стал жестче и подозрительнее. Ему всюду мерещилась крамола. Нередко он поднимал шум по надуманному или незначительному поводу. Так, в апреле, в саду гимназии, за беседкой подрались Деденко и Амвросин. Поссорились они из-за того, что Максим обозвал Захара фискалом: склонность Амвросина к доносительству была общеизвестна. Последний обиделся и полез с кулаки.
Драчуны едва успели обменяться одним-двумя ударами, как раздался предупреждающий свист. Гимназисты - бойцы и зрители - бросились наутек. Однако сигнал тревоги прозвучал запоздало. Длинноногий Сильван Федотович догнал Амвросина. Затем прыткий надзиратель прокричал, чтобы Деденко не убегал, поскольку его участие в драке для начальства - уже не тайна. Максим остановился. Появившийся в аллее директор распорядился запереть драчунов в карцер.
Евгений Михайлович допросил пленников. На следующий день в гимназию прикатил поручик Амвросин, который долго совершался с директором. После обеда Качурин проводил жандарма до экипажа и, прощаясь, сказал:
- Александр Петрович, я рад нашему взаимопониманию. Кланяйтесь майору.
Поручик кивал, натягивая белые перчатки. Он выразил надежду на то, что дети из порядочных семей будут ограждены в гимназии от задир, чье воспитание оставляет желать лучшего. Поручик коснулся двумя пальцами козырька фуражки, толкнул кучера в спину, и экипаж тронулся...
На собранном директором учительском совете он предложил строго наказать Деденко. Качурин мотивировал это падением дисциплины в гимназии и напирал на то, что, казалось бы, обычная стычка двух учеников на самом деле имеет политический оттенок.
- Вольно же вам везде видеть политику! - не согласился математик Руммель. - Снизим обоим балл по поведению - и достаточно.
- Если не ошибаюсь, Евгений Михайлович, настаивая на строгом наказании Деденко, вы имеете ввиду порку? - сказал Попов. - Разве порядок можно поддерживать лишь экзекуциями? И почему наказание понесет один Деденко?
- Я уже не раз говорил о причинах, по которым третируют гимназиста Амвросина, - сердился Качурин. - Прошу членов совета высказать свои окончательные мнения...
Однако большинство совета его не поддержало.
- Вопрос остается открытым, - поморщился Евгений Михайлович, попробуем поглубже разобраться в сей истории.
Ершов понял: Качурин лишь на время оставил Деденко в покое. В тот же вечер Петр Павлович написал короткое послание генерал-губернатору и отправил в Омск с утренней почтой. В нем Ершов обращал внимание Горчакова на излишнюю строгость Качурина в его отношениях с гимназистами. Записка инспектора имела неофициальный характер, поскольку одно время Ершов был репетитором детей князя.
Вместе с письмом Ершова Горчаков получил и записку от Фонвизиной, примерно такого же содержания. Наталья Дмитриевна приходилась жене князя кузиной, а потому пренебречь ее просьбой генерал-губернатор не мог и вскоре вызвал Качурина к себе:
- Что, батенька, вытворяешь? Как бы не окрестили тебя "держимордой". Все-таки у тебя гимназия, а не батальон. Теперь и в Петербурге воздействуют не только строгостью. Вот накатает Ершов комедию, вроде гоголевской, да выставит нас на всеобщее осмеяние. Думай и не обижайся. Ступай!
Вид уходившего Качурина выражал покорность, но в душе его кипел гнев, хотя и не сильный: направляясь к генерал-губернатору, Евгений Михайлович ждал более грозный разнос...
