В доме жарко, что делает его не вполне уютным. Фасадом жилище Дафны выходит на юг; в нем много окон, но штор не хватает. На окнах, где нет штор, висят простыни, которые должны блокировать свет и тепло, но толку от них – чуть. И во всем доме стоит запах – плесени и чего-то неприятно острого, словно в больничной палате, которую долго не проветривали. Явный признак того, что в доме что-то не так, но поскольку в моем списке слишком много вещей, которых в реальности раньше не было, то я уже устала их считать и – более того – обдумывать.
Похоже, наш дядя обезвожен. Даже хуже, чем просто обезвожен – он смертельно бледен, а кожа на его лице обвисла, словно устала удерживаться на костях. Глаза темные и ввалившиеся. Выглядит дядя, как наркоман, хотя я знаю, что наркотики его не интересуют. Так, курнет иногда – вот и все. Нет, здесь что-то другое.
– Вам нужна вода? – спрашивает дядя. – У меня ее много.
– Много? – переспрашивает Гарретт, так же, как и я, изумленный услышанным.
– Ну что ж, я бы чуток хлебнула, – произносит Жаки без колебаний.
Дядя ведет нас на кухню, где стоит ящик с водой. В коробке осталось шесть бутылок. Дядя достает пластиковые стаканчики и наливает в них немного. Делая это, он хватается за крышку кухонного стола и морщится. Похоже, он едва держится на ногах.
– Дядя Герберт! – обращаюсь я к нему по имени, а не по прозвищу. – С тобой все в порядке?
– Сейчас все будет хорошо, – отвечает он, давая понять, что пока ему плохо.
– Ничего хорошего! – вторгается в разговор Жаки, как всегда, ничуть не заботясь о правилах приличия. – Выглядите вы дерьмово.
– Ничего страшного, – продолжает упираться дядя. – Просто было несварение.
Несварение. Наверняка съел что-нибудь из холодильника после того, как отключили электричество. Дядя всегда рыскал по нашему холодильнику в поисках остатков, которые моя мать, найди она их первой, непременно бы выбросила.
– А где Дафна? – спрашиваю я.
– Отдыхает, – отвечает дядя. – Ей тоже нехорошо.
Келтон бросает на меня обеспокоенный взгляд. Я не понимаю, что это все значит, но когда я поднимаю стакан к губам, он меня останавливает. Потом смотрит на собственный стакан, нюхает его и делает маленький глоток.
– Хорошая, – говорит он.
– А с какой стати ей быть плохой? – недоумеваю я и смотрю на бутылку, из которой наливали воду. Это «Аква Вита», страшно дорогая вода, насколько я помню. Вино стоит дешевле.
– Есть хотите? – спрашивает дядя. – Кое-какие консервы остались. Выбор невелик, но что теперь поделаешь?
Я заглядываю в кладовку, чтобы оценить, насколько правильно хранится еда. Там, в основном, бутылки с приправами – с дюжину разных сортов сальсы. Есть еще кондитерские смеси от «Сары Ли» и консервированные продукты, которые можно хранить без холодильника: кусочки ананаса, водяные орехи и резаные оливки. Много всего, но как следует не поешь.
– Нет, спасибо! – говорю я дяде. – Мы в порядке.
И никто не спорит. Конечно, мы все голодны, но накануне мы неплохо поели у Келтона дома. К тому же то, что нам показал дядя – это наверняка единственное, что есть у них с Дафной. Зачем же отнимать и это немногое?
Затем Келтон делает нечто странное. Подходит к раковине и отворачивает кран. Конечно, ничего не вытекает, но Келтон нюхает носик, после чего поворачивается к дяде:
– Похоже, вода здесь была и после общего отключения.
– Некоторое время, – кивает дядя Базилик. – Они подключились к старой цистерне. Вода еще текла пару дней. Едва сочилась, правда. В ванну не нальешь, но попить можно было.
Келтон кивает, после чего поворачивается ко мне:
– Алисса! Можно тебя на минутку?
Он берет меня за руку и ведет в гостиную. Как только мы выходим туда, я сразу же вырываю руку. Мне не нравится, когда меня таскают туда-сюда.
– О чем таком особенно важном ты хочешь поговорить?
– Нам нужно сматываться отсюда, – говорит Келтон громким шепотом.
– Я как раз над этим работаю, – отвечаю я. – Но мы же не можем так сразу – появились, взяли грузовик и уехали!
– Ты не понимаешь! – продолжает он по-прежнему шепотом, как маньяк. – Тебе не кажутся странными эти улицы, на которых никого нет?
Нет, если хорошенько подумать, то это действительно странно. Где бы мы ни были, мы сталкивались с признаками жизни, но в этом поселке нет даже намеков на то, что здесь кто-то живет.
Келтон придвигается ко мне совсем близко. Шепчет тише, но с той же маниакальной страстью:
– Я совершенно уверен в том, что вода из-под крана была
О дизентерии я почти ничего не знаю, кроме того, что это – очень опасная форма диареи, которой страдают многие люди в третьих странах.
– И… что же нам… делать?
Келтон качает головой.
– Сделать мы ничего не можем. Без лекарств – совершенно ничего!
Он несколько мгновений молчит, изучающе глядя на меня – насколько я понимаю то, что он говорит. Я понимаю, но это совсем не значит, что мне должна понравиться его прозорливость.
– Нельзя ничего трогать, – продолжает Келтон. – И, тем более, есть или пить.
