Одно дело – видеть бунтующие толпы в густонаселенных городских районах, где чиркни спичкой – и тут же вспыхнут беспорядки; и совсем другое – дома с разбитыми окнами в поселках, подобных Голубиному каньону, где проживают солидные, состоятельные люди. Я не хочу сказать, что богатые лучше бедных. Нет, человеческая природа есть человеческая природа – вне зависимости от имущественного положения человека. И, тем не менее, в местах, где личное пространство ограниченно, напряженность гораздо быстрее прорывается социальными катаклизмами, чем там, где на боевой клич отзовется, может быть, всего с десяток соседей, а не сотня. Иными словами, в пригородах и ближних загородных зонах гораздо сложнее сгенерировать критическую массу недовольных, которая может спровоцировать по-настоящему плохое поведение.
А может быть, и совсем наоборот.
Потому что, чем дальше мы едем, тем больше встречаем свидетельств асоциального поведения. И дело не ограничивается разбитыми окнами. Разломанные почтовые ящики, машины, вылетевшие в придорожные кусты, кучи мусора и всякого хлама, что, как правило, не увидишь в районах, подобных нашему – и не потому, что среди нас нет разгильдяев. Нет, их и здесь проживает немало. Но все мы так озабочены тем, чтобы ничто не снизило стоимости нашей собственности, что скорее умрем, чем дадим отходам цивилизации изуродовать внешний вид наших домов и газонов.
– Все-таки меня тревожит то, что дядя остается, – говорит Алисса, которая сидит рядом со мной на заднем сиденье, представляя собой, таким образом, некий буфер между мной и рыжим психопатом, который расположился с другой от нее стороны. Я бы предпочел сидеть рядом с водителем, но братец Алиссы уже застолбил за собой это место. Он сделал это первым, а если мы примемся пренебрегать правом первого, какие у нас еще останутся права и правила?
– С вашим дядей Петрушкой все будет отлично, – говорит Жаки. – А если нет, вы все равно ничего не сможете поделать. Вы позвали его с собой, он отказался. Все. Конец истории.
Алисса понимает всю мудрость слов Жаки, но успокоиться не может.
– У него много «Аква Виты», – говорю я. – Даже если она и пролетит сквозь него, не задерживаясь, в нем сохранятся растворенные там электролиты. Доказано, что формула этой воды способна улучшить качество жизни.
– Отлично! – восклицает Жаки. – Это как раз то, что нам нужно – живой рекламный ролик с модной прической.
Это то, что я называю двусмысленным комплиментом. Но я во всем предпочитаю видеть позитивную сторону.
– Информация способна спасать человеческие жизни, – говорю я. – Как и хорошая прическа в соответствующей ситуации.
В кабине жарко. Кондиционер вроде бы включился, когда мы тронулись, но прохлады не ощущается. Жаки замечает это и принимается проверять выключатель.
– Что не так с этой штукой? – спрашивает она.
– О, я совсем забыла, – отзывается Алисса. – Кондиционер не работает. Дядя все собирался починить, но так и не собрался.
Жаки сердито смотрит на нее.
– Могла бы и пораньше сказать, – ворчит она.
Мы опускаем окна, но снаружи так же жарко, как и внутри. Цифровой термометр на приборной доске показывает девяносто восемь градусов по Фаренгейту. Температура тела кажется почти невыносимой, когда она снаружи тебя, а не внутри. Когда мы совершали сделку, дядя Алиссы обязан был сказать мне, что в его машине нерабочий кондиционер. С точки зрения закона такая информация должна быть открыта покупателю.
Брат Алиссы поворачивается ко мне и спрашивает:
– По каким видам спорта у тебя нашивки?
Мне жарко в моей бейсбольной куртке, но я не хочу ее снимать.
– Эта по футболу, – показываю я на рукав.
Похоже, Алисса заинтересовалась, хотя, как мне кажется, старается этого не показывать.
– А эта – по лякроссу.
– Лякросс? – переспрашивает Жаки. – Ты, наверное, мастерски управляешься с клюшкой.
Я предпочитаю не комментировать это замечание.
Кончиком пальца Алисса трогает еще одну нашивку.
– Ты участвовал в диспутах? Как капитан команды?
Я пожимаю плечами так, словно это ничего не значит.
– Я просто умею находить хорошие аргументы в споре.
– А что у тебя за татуировки на руке? – спрашивает брат Алиссы.
– Это не татуировки, – отвечаю я. – Обычные чернила.
– И что там написано?
Я тяну за рукав куртки и пытаюсь поднять руку так, чтобы моим спутникам было видно мое запястье, но боль в плече меня останавливает. Вывих – подарочек, который еще долго будет приносить мне свои плоды. Тем не менее я закатываю рукав, из-под которого появляются написанные слова. Брат Алиссы, запинаясь, читает:
– Кон-тро-версия. Ре-лик-ты.
– Слова дня, – поясняю я.
Алисса с усмешкой на губах смотрит на меня.
– Ты пишешь на руке трудные слова?
– Свой внутренний словарь нужно постоянно подкармливать, – отзываюсь я, – иначе он умрет, – говорю я, цитируя Ивлина Во. Хотя я и не знаю, кто такой Ивлин Во, но тут смысл в том, чтобы знать источник цитаты.
– Когда надпись стирается, слово прочно оседает в памяти, – объясняю я.
– У меня есть парочка слов, которые я с радостью написала бы у тебя на руке, – говорит Жаки.
