Эзекиил остановился, посмотрел на нее невидящим взором, потом вдруг одним прыжком взбежал по лестнице и, стараясь наделать как можно больше шума, распахнул дверь в комнату отца. Гэврилэ тихо посапывал, как кот. Эзекиил постоял немного, прижавшись коленями к краю кровати, потом тряхнул отца за плечо и вплотную придвинулся лицом к его лицу. Гэврилэ открыл глаза, испугался и вздрогнул.
— Что? Что с тобой, Эзекиил? Что ты хочешь? Зачем ты меня разбудил?..
— Поговорить надо, — решительно заявил сын.
Старик заерзал на кровати, еще не придя как следует в себя, потом протер глаза, понюхал воздух.
— Ты пьян, — тихо сказал он.
— Утром хлебнул глоток, — покорно признался Эзекиил. — Крепкая штука, сам знаешь.
— Знаю. И не хочу, чтобы сыновья пили в моем доме. Да и в другом месте. Не люблю я этого.
Эзекиил с такой силой стиснул спинку стула, что пальцы побелели, потом вздохнул, придвинул стул к кровати.
— Я, батюшка, вот что надумал. Мне нужна моя доля земли, участок в Бужаке, чтобы дом себе поставить, и деньги, что мне положены.
Гэврилэ не спеша приподнялся на локтях и старательно поправил за спиной подушки и одеяло в ногах.
— Какая земля, какой надел для дома и какие деньги? Я ничего не знаю, — покачал головой старик, глядя куда-то в угол комнаты.
Если бы Эзекиил внимательнее следил за отцом, то заметил бы глубокую морщину, пролегшую между его бровями, и легкую дрожь в руках, которые Гэврилэ поспешил спрятать под одеяло.
— Не измывайся надо мной, батюшка, — глухо проворчал сын.
— Я ни над кем не измываюсь и не измывался, сыночек, с тех пор как живу на белом свете.
— Мне нужна моя доля, — вновь потребовал Эзекиил, и голос его перешел на крик. Он не хотел ссориться с отцом, но не мог противостоять ему в разговоре и начал терять голову.
— У тебя не будет никакой доли, пока я жив. Ежели хочешь заиметь ее, убей раньше меня.
Голубые глаза старика холодно блеснули.
— Но почему? — прошептал Эзекиил. — Почему так?
— Потому, что я так хочу, — медленно ответил Гэврилэ, но тут же вдруг закричал: — Нет! Слушай, что я скажу.
Старик соскочил с кровати в длинной холщовой рубахе, болтавшейся вокруг него, как колокол, натянул штаны, шерстяные носки и сел с краю, уткнувшись коленями в колени Эзекиила, пораженного этим внезапным превращением.
— Пока я жив, мы будем жить вместе, как теперь. Вместе мы — сила, понимаешь, дурная твоя голова? У нас здесь свое отдельное село, здесь мы командуем, и никто не вправе лезть в наши дела. Неужто не видишь, что делается вокруг? Пришли такие времена, когда каждый сорняк считает себя злаком и хочет, чтобы люди его ели.
— Ты, батюшка, проповедей мне не читай, — пробормотал Эзекиил, с трудом сдерживая ярость и с ненавистью глядя на совершенно спокойного с виду отца.
— Хорошо, — вспылил Гэврилэ. — Не буду читать тебе проповедей. Коммунисты сеют везде раздор, восстанавливают сына против отца, мать против сына, родных одной крови ссорят. В моем доме я не потерплю никакой розни, пока не призовет меня к себе всемилостивый и долготерпеливый господь. Понятно тебе?
Старик покраснел, на лбу вздулись синие жилы. Эзекиил молчал, сдавливая изо всех сил коленями ладони.
— Ты бесстыжий! Сам пошел по дурному пути, а теперь братьев на меня натравить хочешь?
— Батюшка, имение Паппа делят…
— Ложь это!
— Тогда пойди в школу и посмотри сам! — закричал, вскакивая, Эзекиил. — Пойди и посмотри своими глазами, ежели не веришь. Что же это такое? — завопил он так, что зазвенели стекла. — Имение делят. Люди получают землю, жизнь свою ладят. Только я должен весь свой век гнуть на тебя спину. Не хочу больше! Довольно!
— Тогда убирайся куда хочешь, — пожал плечами Гэврилэ.
— Куда я пойду? — жалобно вздохнул Эзекиил. — Куда? У меня есть воскресная одежка и ничего более, а ведь я сын самого богатого хозяина в Лунке.
— Марку Сими богаче, — возразил Гэврилэ, подняв палец.
Снаружи послышались шаги, шепот, потом дверь отворилась и вошли Давид, Иосиф, Адам и старуха мать. Заметив, что у Эзекиила с отцом тяжелый разговор, все в нерешительности застыли на пороге, не смея проронить ни слова. Появление братьев окончательно взбесило Эзекиила. Вне себя от ярости, он схватил стул, поднял к потолку и разбил вдребезги об пол.
— Пусть накажет тебя бог, отец! Имя его с языка у тебя не сходит, а ты злее сатаны. Я хочу иметь свою землю! Слышишь? Хочу стать человеком! Я не такая тряпка, как эти дурни, — и он протянул к братьям обе руки, словно хотел схватить их и расшибить им головы. — Ты разве не видишь? Не видишь, что я урод и никто смотреть на меня не хочет. Да какая девка пойдет за меня, да еще к тебе в кабалу. А? Отдай мне мою долю, да еще надбавь за то, что я работал на тебя в десять раз больше всех этих слюнтяев.
В уголках толстых посиневших губ Эзекиила выступила пена, глаза налились кровью, широкая грудь порывисто вздымалась.
— Кто пойдет за меня, такого, каким вы меня уродили? Сами знаете. Кто пойдет, ежели у меня не будет своего хозяйства? Тогда, может, какая-нибудь захудалая нищенка и польстится. Может быть. Я своего требую! Отдай мне!
