Эзекиил умолк, задохнувшись от волнения. Гэврилэ сидел, низко опустив, голову, и плечи его поднимались и опускались от прерывистого дыхания.
— Не могу, — ответил он наконец, подняв неожиданно спокойное лицо. — Не могу, но о тебе позабочусь.
— Не можешь? — дико вскрикнул Эзекиил. — Не можешь? Почему? Просто не хочешь! Тебе по душе, когда сыновья живут у тебя словно из милости, как собаки. Ты любишь командовать, измываться. И после этого ты святой? Ты божий человек? Хочешь знать, кто ты? Пес ты! Пес, вот кто!
Гэврилэ медленно встал, откашлялся и поднял руку.
— Можешь убираться из моего дома. Уйди с моих глаз. Я больше не знаю тебя. Ты дьявол, ты… коммунист. Господь покарает тебя.
Эзекиил побелел как мел и с поднятым кулаком бросился на отца, но в последнюю секунду остановился и плюнул старику в лицо. Братья рванулись к Эзекиилу, попытались схватить его, но он, растолкав их, выскочил из комнаты, пересек залитой солнцем двор, хлопнул калиткой и в довершение всего — ударил в нее ногой, расколов сверху донизу. На лавочке у ворот Лазарь что-то старательно мастерил. Он успел обрезать себе палец до кости, но не обращал на это никакого внимания. Эзекиил пробежал мимо, даже не заметив малыша: тот пустился за ним вдогонку, но не смог догнать брата.
В комнате после ухода Эзекиила воцарилась тягостная тишина. Никто не осмеливался вздохнуть. Гэврилэ, который так и не стер с лица плевка, ни на кого не смотрел, а мать не решалась даже заплакать. Только Мария вдруг всхлипнула, вновь почувствовав тошноту, выбежала во двор, где беспомощно прижалась к голубому в зеленых звездах столбу крыльца.
— Уходите, — прошептал Гэврилэ. — Ты, Давид, отправляйся с конями в лес, а ты, мать, подан мне умыться, сапоги и черный пиджак. Где Мария?
— Ох, господи, господи, — запричитала мать, всплеснув руками, — спаси господи и помилуй!
— Принеси, что приказано, и подай завтракать, — оборвал ее Гэврилэ. — Ступайте.
Через полчаса, одетый по-праздничному, Гэврилэ остановился перед школой. Со двора доносился беспорядочный гомон, кто-то пел тонким голосом немудреную песенку. На каменной скамье перед воротами дымили цигарками несколько крестьян. Увидев Гэврилэ, они поздоровались, пригласили присесть, но Гэврилэ даже не шевельнулся, словно не слышал. Не ответил он и на приветствие крестьянина, проехавшего мимо в телеге. Через некоторое время старик тряхнул толовой, резко повернулся и пошел обратно домой.
Лазарь по-прежнему что-то старательно строгал, высунув от усердия кончик розового языка. Руки его были красными от крови. Гэврилэ подошел к ребенку и вырвал нож.
— Откуда это у тебя? — спросил он.
— Эзекиил подарил, батюшка.
Гэврилэ сунул нож в карман и, входя в калитку, заметил, что она расколота. Лазарь захлюпал носом и стал сосать порезанный палец, но не осмелился попросить нож обратно.
— Иосиф, — позвал Гэврилэ, — принеси гвоздей и доску. Треснула калитка, почини ее.
Когда он вошел во двор, жена сидела на пороге летней кухни и бессмысленно качала из стороны в сторону головой.
— Жена, — холодно приказал Гэврилэ, — отрежь мне сала, колбасы, ветчины, свари яйца. Я еду в Арад. Поезд через два часа. Эй, Давид! запряги Шони в дрожки, я поеду на станцию.
— А кто, батюшка, мог расколоть калитку? Ведь сегодня утром она была целехонька, — спросил Иосиф.
Гэврилэ метнул на него молниеносный взгляд и попытался улыбнуться.
— Ветер.
Гэврилэ двинулся вперед, но чуть не упал: Лазарь обеими руками обхватил его ногу и смотрел снизу огромными, умоляющими глазами. Старик вынул из кармана перочинный нож, подкинул на ладони и точным движением швырнул в колодец.
Длинный голубой «понтиак» легко скользил под ровное гудение мотора. Опытный шофер ловко объезжал все рытвины разбитого шоссе. На заднем сидении, сложив руки на животе, дремал барон Ромулус Папп де Зеринд. Хория Спинанциу с беспокойством поглядывал на него: такое состояние было не свойственно барону.
