Глигор Хахэу робел перед Митру, хотя, при желании, мог справиться с ним одной рукой. За последние несколько дней Митру так изменился, что многие из влиятельных на селе людей стали относиться к нему совсем по-иному и это окончательно сбило с толку Глигора. Теперь он целыми днями торчал у Митру: рубил дрова, хотя нужды в них особой не было, — Флорице почти нечего было готовить, — помогал настилать крышу, но чаще всего просто глазел на Митру удивленными, непонимающими глазами. Он соглашался со всем, что Митру говорил, чувствуя, что это доставляет тому большое удовольствие, или молчал, безуспешно стараясь разобраться в своих мыслях. Если бы старик Урсу согласился отдать теперь за него Марию, то он мог обойтись и без их земли. Слава богу, сам получит теперь три-четыре югэра и сумеет умножить их. Придя к такому выводу, Глигор задумчиво разглядывал свои огромные мозолистые руки, расправлял плечи и напрягал мышцы, пока ему не казалось, что накопившаяся в нем сила вот-вот вырвется наружу, потом с шумом выдыхал из себя воздух. Ему бы хоть четверть смелости Митру, и он давно объяснился бы с Марией, но при встрече с ней мысли парня мешались, слова застревали в горле, и ему едва удавалось выдавить из себя всегда одну и ту же фразу: «Ну, что нового?» Потом он срывал с головы старую засаленную шляпу и проходил мимо, горя желанием обернуться, чтобы еще раз взглянуть на девушку. После этого он уже ни на что не годился — весь день томился и тяжело вздыхал во дворе у Митру. Флорице, знавшей обо всем, становилось жалко его.
— Слышь, Глигор, не выставляй себя на посмешище всего села, — журила она парня. — Ведь богатеи они, не для тебя эта девушка…
Глигора это страшно сердило, но он отвечал мягко и огорченно:
— Почему? Что же я, не человек?
Всю ночь лил холодный проливной дождь, но к утру небо прояснилось и потеплело. Листва и травы засверкали в ярких лучах весеннего солнца.
Глигор шел к Митру из дома на другом конце села и неподалеку от колодца столкнулся с Марией. Ему вдруг страшно захотелось встать перед ней на колени, но, застыдившись своей слабости, он так растерялся, что, весь красный, прошел мимо девушки, даже не поздоровавшись.
— Что людей не замечаешь, растяпа? — крикнула ему вдогонку Мария, а он так и остался стоять среди дороги с открытым от неожиданности ртом. Хорошо еще, что никто этого не видел.
Митру уже встал и, чертыхаясь, пилил ржавой, тупой пилой сырые доски. Пытаясь помочь, Глигор стал соваться ему под руки и мешать.
— Отойди, пока пальцы не отпилил, — не вытерпел наконец Митру. — Что ты сегодня с утра сам не свой?
— Дурень я, вот что! — мрачно ответил Глигор.
— Это правда, что греха таить, — кивнул головой Митру. — Как ты только сам додумался?
Митру хотелось пошутить, но Глигор оставался совершенно серьезным.
— Приметил за собой такое, — хмуро подтвердил он, подбрасывая на ладони щепку.
Митру отложил пилу, вытер руки о штаны и пристально посмотрел в глаза приятелю.
— Да что с тобой стряслось, дружище?
— Что с ним может случиться, — послышался из сарая голос Флорицы. — Видать, опять встретился с этой девчонкой, а потом сразу к нам, ведь от него спасу нет, как от детишек-озорников.
— Скажи, чтобы она оставила меня в покое, — взмолился Глигор.
— Придержи язык, Флорица, не то смотри — попадет.
— Будешь есть крапивные щи, Глигор? — спросила из сарая Флорица.
— Буду, если дашь. — Глигор повернулся к Митру и умоляющим голосом, словно речь шла бог знает о какой большой услуге, попросил:
— Митру, дружище, давай выкурим по цигарке… На, угощайся.
— Да ты и впрямь, кажись, не в своем уме, господи, прости меня… — улыбнулся Митру и принялся заворачивать в обрывок старой газеты щепотку черного табака. — Правду она говорит? — шепотом продолжал он, кивнув головой в сторону сарая.
— Нет, другое.
— А что именно? Стряслось что-нибудь?
— Да что я, не человек? — с яростью закричал вдруг Глигор. — Флорица, почему ты смеешься надо мной?
— Смеюсь потому, что ты большой, да глупый, не по себе дерево рубишь. Поищи невесту под стать, мало ли честных девушек на селе?
— Замолчи, жена, не лезь не в свое дело, — остановил ее Митру. — Лучше скажи, готова ли наконец эта бурда, не люблю курить натощак.
— Можете идти, давно все готово.
Митру с Глигором вошли в сарай и уселись на дощатую скамейку, вбитую в землю рядом со столом, устроенным из двери, положенной на четыре кола. Глигор долго мешал деревянной ложкой зеленое варево, пока Флорица не прикрикнула на него:
— Тебя зачем за стол усадили, играть или есть?
— Ладно, ладно, — быстро ответил Глигор и принялся шумно хлебать щи, но через несколько секунд снова остановился.
— До чего хорошо живем! — криво улыбаясь, сказал он. — А когда зима придет, что есть будем?
— У многих хватит и на зиму, — возразила Флорица, многозначительно глядя на него.
Глигор понял, о ком идет речь, и покраснел. Когда кто-нибудь при нем плохо отзывался о Гэврилэ Урсу, он смущался, словно тот мог узнать, что его ругали в присутствии Глигора, а он не вступился. Пытаясь сменить тему разговора, Глигор обратился к Митру:
