Началось мое бытие в качестве лавочника. По сравнению с предыдущим состоянием было в этом много новых достоинств и недостатков. Мы вроде как уже не были перевалочной базой, подвал у лавки оказался достаточно вместителен, и в доме под склад использовался только сарай. За родителями осталась функция добывания всего нового и в коммерческом плане интересного, поэтому их разъезды стали более редкими, но совсем не исчезли. Через несколько месяцев, когда положение лавки немного стабилизировалось и стало ясно, что мы не прогорим после очередных праздников, заметно подросли наши доходы. Карманные деньги — это всегда хорошо.
Но меня стали использовать как дармовую рабочую силу, это было уже хуже. Нельзя сказать, чтобы я раньше только бил баклуши: и сумки тягал, и товар сортировал, и с покупателем поговорить мог, но теперь это все оказалось возведенным в степень. На меня повесили почти всю подсобку и часть уборки. Свободного времени теоретически оставалось много, практически оно все было занято учебой. Так что карманные деньги просто некогда было тратить — покупаемые на них вещи почти не приносили удовольствия. Конечно, мыть полы и слушать при этом с плеера музыку или урок английского лучше, чем просто мыть полы, но еще лучше вообще не браться за швабру. Именно за те несколько лет в мою натуру накрепко въелось отвращение к монотонному физическому труду. С крестьянским бытом я простился еще на вологодчине, теперь понял, что пролетарием быть не лучше.
А в остальном все шло своим чередом. Мы потихоньку богатели, отец наконец-то поменял свои уже антикварные «жигули» на приличную подержанную «вольво». Мама целиком ушла в бизнес, и ее не интересовало ничего, кроме очередной партии посуды. Дед затеял в коттедже предпенсионный евроремонт, говоря, что мы скоро сможем накупить себе отдельных квартир, а он хочет обеспечить себе приличную одинокую старость. Я же, когда удавалось отбиться от занятий и работы, встревал во все мыслимые и немыслимые переделки. В классе подобралась компания из пяти человек, достаточно хорошо учившихся, чтобы их не вышибли из школы за первый проступок, но абсолютно безбашенных.
Ничего особо страшного мы не делали, так, мелочи типа покраски отдельных скамеек в парке, попыток корчить из себя хакеров и разного мелкого хулиганства. Серьезно досталось только Серому и Подкове — и черт их дернул потащить всех нас вслед за диггерами в эти подземные коридоры? Мало того, углядели они ход, якобы в подвалы какого-то склада, и остальным про это ничего не сказали. Решили нас напугать, попутно изобразив крутых парней. Никакого склада там не было, был трубопровод то ли с нефтью, то ли еще с чем, но охрана там имелась серьезная, с видеокамерами и компьютерами. Серому прострелили куртку, а заодно и грудную клетку, хорошо, что до больницы успели довезти. Подкову срочно попытались расколоть на предмет диверсионной деятельности. Охрану тоже можно понять — стрелять в хулиганящего мальчишку на поражение считается дурным тоном, за такое и уволить могут. Надо сделать его не просто хулиганом... Но Подкова ухитрился получить слишком явные «следы побоев на лице» и быстро потерять сознание, так что для него все закончилось часа через полтора. А я, Стержень и Генка Квач, испугавшиеся выстрелов и бросившиеся в боковой проход, до утра лазили по канализационным стокам в поисках выхода. С рассветом вышли под какую-то решетку, через которую небо увидели. Обрадовались! Стержень по сотовому спасателей вызвал, они, правда, и так нас уже искали.
Огребли мы через это дело серьезную головомойку, не по первое число — все понимали, что часть неприятностей мы уже получили, но все равно не сахар.
Где-то за год до окончания школы, даже меньше, начала раскручиваться пружина новой жизни. Той осенью легкое увлечение политикой переросло у меня в серьезные мысли. Я следил за серьезными заварухами в Средней Азии, помнил как Прибалтика все успешнее приклеивалась к Европе и как там бунтовали русские. Но тогда в моей голове будто щелкнул некий механизм — и я увидел, как политика переплетается с человеческими страстями, экономикой. И до этого мне что-то такое пытался втолковать историк — раньше я не понимал таких вещей.
