Что есть идеальная пара? Это люди, которые больше всего друг друга любят? Но они сойдут с ума от ревности и страха, даже если будут верить друг другу. Тогда идеальный брак по расчету? Но в нем не будет ни капли чувства. Мы же с Ольгой друг другу не мешали. Мы могли сколько угодно времени проводить вместе, и каждый чувствовал себя абсолютно свободным. Что бы ни говорил или делал один — нравилось другому. Наверное, это и есть счастье.
Дома у меня образовалось что-то вроде смычки с дедом: он только вышел на пенсию, но не хотел превращаться в бормочущего старика, которого не интересует ничего, кроме своих болезней. И он стал помогать мне в научных штудиях. Он настоял на покупке еще одного компьютера и даже часть своей пенсии отдавал на покупку программ и все те мелкие, но частые расходы, что сопровождают любую научную деятельность, даже студенческую.
Родители, наверное, смирились с этим. Решили, что бедность и первые научные неудачи приведут меня к ним, заставят вернуться в лавку. Последняя, кстати, немного разрослась — смогли взять в аренду уже и второй этаж того старого особняка.
К пятому курсу у меня уже была репутация человека, который наверняка и прочно осядет на кафедре после защиты диплома. В этом были уверены все и даже я сам. У меня вырисовывалась приблизительная тема диссертации, я прикидывал, к кому и куда обращаться, чтобы выбить на эксперименты деньги и время работы серьезных машин.
Вот только судьба решила иначе. Родители не захотели останавливаться на статусе частичного владения лавкой. В бизнесе вообще нельзя останавливаться — и здание уже давно хотели купить, и через квартал строился торговый комплекс, который отбил бы у нас большую часть клиентуры. Волна укрупнения бизнеса догнала семью — мелкие лавки были обречены на поглощение. Но одно дело, когда происходит «объединение» сети магазинов с единственным владельцем, другое — когда внутри той лавки, что покупает сеть, существует соперничество. В таком положении родители окончательно превращались в служащих, которых могли уволить из-за биржевых колебаний.
И они начали бороться. О сути этой борьбы я почти ничего не могу сказать, все всплыло постфактум, но это была интрига. Они затеяли безумно тонкую комбинацию, целью которой было избавиться от партнеров или превратить их в наемных работников. Наверное, для этого была организована оптимизация налогового режима: в лавке почти что прописалась парочка адвокатов, что-то выносили, что-то отгружали.
Потом был пожар, не слишком большой и почти ничего не изничтоживший. Идея, наверное, состояла в том, чтобы напугать компаньонов и заставить их продать свою долю нам, не дожидаясь настоящей цены. Эта продажа была уже оформлена, в государственной конторе на глазах нотариуса бумагу испятнали подписи сторон, и некоторая сумма покинула родительский банковский счет. И через два дня произошло нечто: к утру в развалинах, которыми теперь стал особнячок, вмещавший лавку, нашли родителей, их бывших партнеров по бизнесу и обгоревшие скелеты еще трех человек. Были там и несколько стволов.
Лощеный следователь все пытался мне втолковать, что, очевидно, обделенные компаньоны для разборки пригласили в лавку «братков», и кто-то из них, кроме оружия, зачем-то взял с собой взрывчатку. А в процессе выяснения отношений или отец смог добраться до того пистолета, что хранил под конторкой, или противная сторона не соблюдала технику безопасности, но взрыв и после горящий газ из магистрали поставили точку в этой истории.
Следователя я слушал в легком сероватом тумане, сквозь который почти не проходили звуки. Это можно сравнить с ампутацией руки под местной анестезией: боли нет, она придет позже, ее будет еще много, но разум, механически подсчитывая утраченные возможности, уже показывает тебе всю глубину утраты. И вещи вокруг начинают смотреть тебе в глаза с легкой укоризной, а потом эта укоризна превращается в крик отчаяния.
Тогда мне очень помогла Оля. Она вытащила меня из оцепенения, вернула к действительности. Только благодаря ей мне удалось в те серые дни хотя бы защитить диплом. Дед совсем расклеился, болел, мало выходил из дома.
Потом, когда схлынула волна горя, со всех сторон надвинулись проблемы. Страховку за лавку выплатили с грехом пополам, и большой кус от нее отхватили родительские долги. Естественно, возрождать предприятие из пепла я не стал: к этому не лежала душа, не было на это сил. Но академическая карьера тоже почти накрылась медным тазом, у меня элементарно не хватало денег. Так уж повелось у нас в стране, что научный работник первые несколько лет в этой ипостаси — беднейший и бесправнейший человек. Он должен почти всем вежливо улыбаться, вынужден зарабатывать репутацию на фронте науки и при этом изо всех сил заботиться о честном имени, добывая деньги хотя бы относительно легальными приработками.
