— Не боишься, что вас расформируют в два счета, Павел? Сольют тебя с узловиками. Осядешь скромным начальником бюро — будешь Плате доклады подавать, Алану отчеты писать? — На фоне дымчатых сумерек, только опускающихся на поселок, ее лицо кажется чересчур серьезным.
— Здесь мне на помощь опять придет моя паранойя, Наташа. Посуди сама, борьба еще продолжается. Кто-то отловил нашего застенчивого кибернетического беглеца? А наш отдел как работал, так и будет работать. Нет большей глупости, чем вести репрессии в собственном стане в утро перед решающей битвой.
— С чего ты взял, что это репрессии?
— Это могут быть самые разумные сокращения в мире, но ты и все наши их такими не посчитают. Во-первых, это нас просто испугает. Ты — первое тому подтверждение. Все наши начнут примерять к себе эту ситуацию: что будет, если я сделаю свою работу? Меня тоже сократят, уволят, выкинут за порота? И кто будет после этого работать? Во-вторых, у бюрократии свои законы. Мы как отдел — это снижение аппетитов тех же узловиков. Противовес, черт подери, и балансир. Никакая экономия не перевесит этих соображений.
— А если нам просто урежут в министерстве финансирование или спустят разнарядку. Появляется такое начальственное лицо перед Аристархом и вежливо просит его все ресурсы бросить на душеведение, на преображение?
— Ты представляешь себе чиновника, который сейчас будет наступать на ноги Аристарху? Урежет финансирование? Заморозит институтскую торговлю? Щас! И зачем им всем ухудшение работы института? Кстати, хватит о работе: шпион — находка для болтуна. — И когда мы выезжаем за пределы поселка, очередной раз просвеченные и наверняка в изобилии снабженные психологическим контролем, я улыбаюсь ей и ловлю ответную улыбку.
Все в порядке, она просто прикидывала варианты.
Театр, в который мы едем, не самый престижный, модный или дорогой. «Погасшая свеча» — название почти соответствует его состоянию. О них недавно пару раз упоминали критики, и домовой раскопал для меня как раз такое заведение, где можно больше времени посвятить друг другу, чем разглядыванию обстановки и восхищению актерами.
— «Нетерпеливая измена». — Она со вкусом перекатывает слова на языке. — Ты уже знаешь содержание пьесы?
Мы въезжаем в район трехэтажной застройки, и тени домов падают на машину.
— Естественно. — Это не центр города, где плотное движение контролируют компьютеры гаишников, и не окраина, где почти справляется автопилот. Приходится смотреть на дорогу.
— А мне трудно смотреть фильм по. второму разу из-за знания финала. Кто кого убил, кто что изобрел, как кто умер. — Ее голос становится чуточку усталым. — Приходится ждать, пока основные детали из памяти уберутся. И потом смотришь фильм по-новой, как деликатес истребляешь. Иначе это слишком похоже на «мыльную оперу». Вот он наводит оружие на врага, щелкает курком. А как он прищуривает глаз, как подмигивает, как сигарету отбрасывает. Как они обсуждают разворот машины или улыбку тролля — аллергия сплошная. — Она вдруг смеется.
— Кто они?.. — удивляюсь я.
— Да есть у нас... Фэн-клуб идиотов. Обсасывают все по триста раз. Павел, тебе-то зачем все это смотреть, если заранее прощупал?
— Ты сама зондируешь почву — зачем тебе читать даже этот анонс, что высветился на экране? Кто сейчас вообще обходится без анонса, можно ведь на такую тягомотину попасть — на мелодраму или еще чего? Я всегда развязку знать хочу. Да все ее знают: сколько-то там сюжетных ходов выучишь, и все варианты в кармане. Новизна — как к этому финалу пришли, в черточках и детальках. Это самое интересное, такое наизусть не выучишь...
Парковка у театра маленькая и неудобная.
Относительно свежее, не облупленное здание, неплохо обставленное фойе. По стенам обязательные фотографии вышедших в тираж и просто заслуженных актеров. Андроид-зазывала у входа в зрительный зал и продуктовые лотки, как будто бы сюда пришли есть, а не думать.
Надрыв в игре наших актеров, как сломанная на ветру ветка яблони... Шелестят картинки на рекламных афишках, они усыпают все вокруг осенней листвой и даже сейчас назойливо бросаются в глаза и лезут в уши. Мы проходим в зал.
Третий звонок, гаснет свет, поднимается занавес. Представление как представление — голограммы изображают величественные пейзажи на заднем плане, андроиды заменяют статистов. Ручные львы, тоже роботизированные, охраняют важных действующих лиц. Режиссер в отчаянной попытке создать ощущение новизны смешал эпохи, стили и направления. Потому главный злодей в идеально пошитом фраке слетал на сцену верхом на спине хилого чешуйчатого дракона, разговаривая с кем-то по музейному проводному телефону. Провод кончался у дракона под мышкой. Сюжет не отличался оригинальностью: несчастная любовь, которой на первых порах мешали условности религии, нравственности и политики, потом стала страдать только от недостатка материальных средств и здравого смысла влюбленных. Чтобы добиться преемственности в этом карнавале, адвоката мужа-рогоносца обрядили в мантию инквизитора.
