— Думал. Как-то они связаны, эти власть и богатство. И здесь у нас даже больше власти, чем денег, а? Какой-нибудь разбогатевший актер, что он может? Купить четыре такие виллы и отстроить поселок вроде этого. Смешно. — Обнимаю ее, пытаюсь погасить тревогу своим теплом.
— А мы сможем ее сохранить? — Она что-то хочет сказать ещё, но ее тело отвечает мне, и наш разговор тонет в теплой пучине удовольствия.
Трудно привыкать к совместной жизни после нескольких лет одиночества. Все как-то неустойчиво, беспокойно. Исчезает та обстановка полновластия в своем доме, свободного распоряжения собственным временем. Срастающиеся костяные панцири наших душ требовали притирки. Начиная с того, что вообще надо показываться в свете, покидать дом, и заканчивая необходимостью подстраивать друг под друга свои развлечения. Один раз это интересно, второй — не очень, и лишь чувство той каждодневной необходимости в ее лице, в ее обществе требовало от меня менять свою жизнь. Когда без нее дни становятся грустными и пресными — о времени вообще забываешь. По счастью, разум может изрядно помочь человеку в решении любой проблемы. Если возникали споры, мы чаще всего кидали монету — это оказался самый простой способ избежать споров. Так в моем доме в самых неожиданных местах появились пуховые игрушки, а ее маленький коттедж, раньше откровенно сказочный, смахивавший на кукольный домик, стал вмещать в себя больше прямых углов и строгих плоскостей.
Это было такое особенное счастье, растянутая передышка в бою, когда ты ждешь смерти или победы, но радуешься жизни. И мы торопились жить, испробовать все развлечения, остаться людьми и почувствовать вкус времени. В мире, который ломался на «завтра» и «вчера», который в родовых муках переживал стык эпох, мы хотели почувствовать себя «сегодня и сейчас». Падая в пропасть, мы хотели видеть глаза друг друга. Мы объединили наши нейрошунты и подняли их чувствительность до того максимума, что разрешали психологи. Можно ли заглянуть в любимую душу, почувствовать радость ее любви, дать чувство любви своей? Да, и порой мы заводили другу друга до предела, до той черты, за которой уже нет никаких мыслей и остаются только чувства, яростные и зовущие, как весенняя гроза. Но это были всплески, короткие праздники жизни, а обыденность будних дней, чтобы не надоесть обоим, нуждалась в общих развлечениях.
Мы полюбили ходить в парки, музеи, на выставки. Попытались влезть в парочку экзотических клубов, литературных и музыкальных, но это оказалось слишком хлопотным делом. Город в который раз перестал быть для меня чужой территорией, диким полем, в котором очень редко можно найти что-то полезное. В обществе Наташи его улицы обрели уют и смысл. Самая мрачная погода, последние дожди и первый снег — все это было прекрасными декорациями для ее фигуры.
Театры после того случая стали чем-то вроде табу до тех пор, пока я не раскачал Наташу на «Сирано де Бержерака» в Малом. Она не смогла отличить живых актеров от роботов, но спектакль согрел ее душу, и мы стали ходить на премьеры. Нам стало все равно — лица из плоти и крови или из силикона и металла, лишь бы они хорошо играли, только бы в их глазах бились настоящие чувства, кипела игра ума.
Виртуальность, эта тотальная сублимация — но что не сублимация в нашей жизни? — она открыла нам бездну возможностей: приятно было организовывать какой-нибудь всеобщий заговор, свергать власть или устраивать репрессии уже вдвоем. Наташа пробовалась в роли леди Макбет, и мне пришлось из предосторожности сжигать все леса Шотландии. Я корчил из себя Чингисхана, и она ворчала, что в юрте холодно и не избавиться от блох. Зато как вместе мы провернули очередную Французскую революцию! Как она была хороша в платьях тех времен, как шли ей пламенные речи! Эти ребята из Конвента и пикнуть не успели, как уже вышли из игры. Потом мы шли смотреть на Тадж-Махал и Ангкор, видели рассвет над Памиром и закат в Сахаре, и это тоже было прекрасно.
