И вот она уже снова скорчилась в углу за стереосистемой точно так же, как когда я впервые узрела этот ад, и я знаю – наше время на исходе.
Отчаянно желая остановить это, избавить его от жуткого осознания, что он убивает меня опять и опять, я зову его:
– Хадсон, Хадсон, перестань! Я здесь, я здесь!
На пару секунд он застывает, слегка склонив голову набок, как будто может слышать меня.
– Хадсон, пожалуйста. Ты не обязан это делать. Ты…
Я осекаюсь, поняв, что он не только больше не слушает меня, а что мои крики только все усугубляют. Потому что какая-та часть его сознания слышит меня, и это заставляет его еще отчаяннее желать остановиться, хотя непреодолимая тяга понуждает его преследовать меня, чтобы в конце концов убить. Теперь он слышит не только голос своей одержимости, но и мой голос, и по его лицу текут слезы. И я не могу не думать, что своими бесплодными попытками только мучаю его больше.
Эта мысль ранит меня, и, когда он опять хватает другую Грейс и разрывает ей горло, я ощущаю его ужас так же ясно, как свой собственный. А когда он падает на колени, держа другую Грейс в объятиях, я чувствую, как что-то в глубине меня разбивается на тысячу осколков. Потому что мне невыносимо видеть выражение его лица, когда он запрокидывает голову назад – его слезы, его муку, его чувство вины.
Потому что этот парень, этот чудесный парень, которого я так люблю, не заслуживает такого.
Он не заслуживает таких страданий.
Он не заслуживает, чтобы его так ломали.
Он уже усвоил урок, уже раскаялся в том, что совершил. Он изменился, действительно изменился, и это навязываемое ему искупление уничтожает того человека, которым он старается стать.
Я должна это прекратить.
Но у меня есть только одна попытка.
Когда сцена меняется и Хадсон опять сидит на диване, читая, я делаю глубокий вдох и заставляю себя отпустить нить уз нашего сопряжения. Это нелегко, но это единственный шанс прекратить его муки.
Снова оказавшись в камере, я слышу, как он кричит. Может, из-за уз сопряжения он яснее осознавал, что я рядом, чем мне казалось? Он сейчас находится на ранней стадии своего кошмара – до его плохой части, – так что, по идее, он еще не должен так психовать. Но его сотрясают конвульсии, все его тело дрожит, он мучительно стонет.
Я опускаюсь на колени рядом с его койкой и обнимаю его.
– Я с тобой, – шепчу я ему на ухо, надеясь, несмотря ни на что, что он услышит меня в своем аду. – Я вытащу тебя.
Повернувшись к Реми, я спрашиваю:
– Ты можешь мне помочь? Его надо подержать.
– Конечно, – отвечает он и, вскочив с койки, бежит к нам. – Что тут стряслось? – спрашивает он, встав на колени рядом со мной.
Я не отвечаю ему, я просто не могу себе этого позволить, ведь мне известно, что сейчас будет происходить с Хадсоном. Вместо этого я обхватываю запястье Реми и шепчу:
– Прости меня.
И молясь, чтобы это сработало, закрываю глаза и второй рукой берусь за нить уз сопряжения. На это уходит больше времени, чем в первый раз, но, когда я открываю глаза, в кошмаре Хадсона оказываюсь не только я, но и Реми.
– Что ты сделала? – кричит Реми. Нет, он не рассержен, а скорее изумлен. Что и понятно, ведь когда это сработало в первый раз, я тоже была поражена.
– Одна из моих способностей заключается в том, чтобы направлять магическую силу, – объясняю я ему. – И хотя в настоящий момент моя магическая сила заблокирована, твоя продолжает действовать. Вот я и рискнула, рассчитывая, что направленная магия придет не от меня, а от тебя, что сделает ее невосприимчивой к тюремным ограничениям. – Я чуть заметно улыбаюсь. – И, похоже, это сработало.
– Да, похоже на то, – соглашается он. – Ты молодец, Грейс.
– Может, прибережешь похвалы до тех пор, пока не станет понятно, удалось ли мне осуществить мой план? – Я смотрю на свою руку, сжимающую его запястье. – Ты не против?
– Ради тебя,
Я закатываю глаза, но сейчас я слишком сосредоточена на том, чтобы сфокусировать всю свою силу на той магии, которую чувствую внутри него. Ее больше, чем я думала, но меньше, чем я надеялась. Мне все равно. Я должна попытаться.
Втянув в себя столько этой магической силы, сколько я могу вместить, я сосредотачиваюсь на Хадсоне – который сейчас преследует другую Грейс – и во весь голос кричу:
– Перестань!
Поначалу мне кажется, что он меня не слышит. Он не шевелится и даже не смотрит на меня. Но я не сдамся. Не теперь, когда я так близка к тому, чтобы привлечь его внимание… а он так близок к тому, чтобы уничтожить себя.
– Хадсон, перестань! – кричу я опять.
На этот раз он не просто останавливается. Он поворачивается ко мне, и мало-помалу до него доходит, что я нахожусь внутри его сна.
– Грейс? – шепчет он. – Что ты делаешь тут?
– Все хорошо, – говорю я, идя к нему. – Я с то…
– Нет! – кричит он, вытянув вперед руку, чтобы не подпустить меня к себе. – Не подходи.
В его голосе звучит такая паника, такая мука, что я останавливаюсь и замираю в середине комнаты.
