– Хадсон, пожалуйста, дай мне коснуться тебя.
– Я не могу. – Он поднимает руки, и внезапно они окрашиваются кровью, хотя он даже не притронулся к другой Грейс. – Я причиню тебе вред.
– Нет. – Я качаю головой, сделав еще один шаг к нему. – Ты не сделаешь этого. Это всего лишь кошмар. Это не по-настоящему.
– Да нет же, по-настоящему, – говорит он, и голос его дрожит, что с ним случается нечасто. – Я всем причиняю только вред. Только это я и умею.
– Ты действительно так думаешь? Или тебе так говорит эта тюрьма?
– Это правда. Я убил тех людей. Я спровоцировал их смерть.
– Верно, – соглашаюсь я. – И это было ужасно. Но виноват в этом не только ты, Хадсон. В этом были виноваты и они сами.
– В этом виноват только я. Я лишил их выбора. Я заставил их делать то, что они сделали…
– Потому что ты был уверен, что выбора нет у тебя самого, – напоминаю я ему. – Они собирались совершить ужасные вещи. Они бы убили всех первенцев, учившихся в нашей школе. Разрушили бы столько семей. Ты не знал, кому можно доверять, и потому сделал то, что, как тебе казалось, было необходимо, чтобы их остановить.
– Я заставлял их убивать своих друзей, и все это время они мысленно кричали себе остановиться, перестать, – шепчет он и судорожно всхлипывает. – Но они не могли остановиться. Не могли перестать. Не могли…
Прежде чем я успеваю придумать, что еще можно ему сказать, Грейс, скорчившаяся в углу, начинает кричать:
– Нет, Хадсон, перестань! Пожалуйста, перестань! Пожалуйста, не трогай меня! Не…
– Убирайся! – рявкает он на меня. – Пока не поздно.
Затем поворачивается и идет к Грейс, стоящей на коленях, и я знаю – сейчас он убьет ее опять. И на сей раз это сломает его – я вижу это по его глазам, слышу по муке, звучащей в его голосе. Чувствую это в ужасе и тоске, окутавших нас, повисших между нами, словно узы сопряжения, которые вот-вот лопнут.
И я знаю, что не могу дать ему это сделать. Не в этот раз. И вообще никогда.
Поэтому я делаю то единственное, что могу сделать, единственное, что можно сделать, чтобы достучаться до него. Я отпускаю запястье Реми и выпускаю его из этого ада – теперь, когда Хадсон знает, что я рядом, он мне уже не нужен, – после чего бросаюсь вперед и оказываюсь между Хадсоном и другой Грейс.
– Убирайся! – кричит он опять, и жажда крови в его глазах, непреодолимая тяга к убийству пылают, как лесной пожар. – Я больше не могу держать себя в узде.
– Вот и не надо, – говорю я, подходя и прижимаясь к нему. – Делай то, что тебе нужно. Потому что я не уйду – ни от этого, ни от тебя.
– Грейс, – рычит он, и в глазах его бушует огонь. – Грейс, нет.
– Все в порядке, Хадсон. – Я зарываюсь пальцами в его волосы, прижимаюсь к нему еще теснее.
– Я не могу… – выдавливает он из себя, и я вижу, как блестят его клыки. – Я не смогу остановиться… – Он замолкает и утыкается лицом в изгиб между моими шеей и плечом. Я чувствую, как он борется с собой, чувствую, как он силится отстраниться, отойти. Но я также чувствую охватившую его неудержимую жажду крови. И знаю, если я отпущу его сейчас, он накинется на другую Грейс – ту Грейс, которую этот ад использует против него как оружие, – и этого ему не пережить.
Этого не переживет ни он, ни она.
Но я этого не допущу. Эта гребаная тюрьма использовала меня, чтобы причинять ему боль с самого первого дня нашего пребывания здесь…
Но я положу этому конец и сделаю это сейчас.
– Никто не может прожить жизнь, ни о чем не сожалея, – говорю я, пристально глядя ему в глаза. – Любому из нас приходится принимать ужасные решения, трудные решения, такие, о которых мы потом сожалеем всю жизнь. – Мгновение я думаю о моих родителях. – Суть не в том, чтобы прожить жизнь без сожалений. А в том, чтобы в каждый момент времени принимать наилучшее решение, потому что сожаление придет все равно, хочешь ты того или нет. Но если ты сделал все, что мог, у тебя никто не может потребовать большего.
Я замолкаю и делаю глубокий вдох.
– Все хорошо, – шепчу я ему, склоняя голову набок. – Я хочу, чтобы ты это сделал.
Он делает еще одну попытку.
– Грейс…
– Я с тобой, Хадсон. Я с тобой.
Он издает стон и, блеснув зубами, впивается в меня.
Он прокусывает мою кожу там, где бьется пульс, у основания моего горла, и его клыки погружаются в вену.
Я вскрикиваю от боли, но она проходит так же быстро, как началась. Он начинает пить, и все остальное исчезает, уходит, остаемся только Хадсон, я и эта минута…
Он шевелится, и я запрокидываю голову, чтобы ему было удобнее пить мою кровь. И прижимаюсь к нему так, чтобы чувствовать его всем телом. Я упиваюсь тем, как его руки сжимают мои бедра, как его рот становится более неторопливым, пока он пьет, пьет и пьет.
На долгое время я забываю, где мы находимся, забываю, почему мы это делаем, забываю обо всем, кроме Хадсона и того, что если я не достучусь до него, то могу потерять его навсегда.
Он отстраняется, и я стону. Задыхаясь, я шепчу:
– Хадсон, я доверяю тебе.
