Тихонько покряхтывая, понимаюсь с его помощью на ноги. Доспехи придают мне достаточно сил, чтобы стоять, несмотря на мою, впрочем, уже подживающую рану. Осторожно выхожу на сцену за следующим закрытым занавесом. Сердце набирает скорость, когда я останавливаюсь в центре, позади просвечивающего сквозь занавес силуэта Главного стратега Чжугэ. Он рассказывает о том, как пилоты Слаженной Пары помогают друг другу развиваться, – так он закладывает первый камень, из которого вырастет арка нашего с Шиминем искупления.
«Ничто не трогает человеческую душу сильнее, чем история подлинного, искреннего искупления, – сказал нам Гао Цю несколько дней назад. – После того как вы вернетесь победителями, желательно совершив подвиг самопожертвования в решающей схватке, даже самые большие ненавистники не найдут моральных оснований, чтобы продолжать вас ненавидеть. Двойственность ваших личностей послужит искрой для разжигания дискуссий еще на много-много лет вперед».
Из-за оглушающего стука крови в ушах я едва не упускаю момент своего выхода.
– А сейчас – девушка, сумевшая совершить невозможное! У Цзэтянь!
Занавес расходится в стороны. Свет бьет по глазам. В последнюю секунду я решаю крепко зажмуриться. И лишь позволив публике поаплодировать несколько мгновений, открываю глаза – медленно, дразняще.
Ичжи и Главный стратег Чжугэ расходятся за кулисы. Я делаю шаг и становлюсь рядом с Шиминем, не глядя на него. Полы тяжелого плаща ложатся на паркет. Зрители наклоняются вперед и прищуриваются, как будто у них рентгеновское зрение, с помощью которого они могут разглядеть, что у меня под плащом.
Я наслаждаюсь моментом, обводя присутствующих бесстрастным взглядом.
А затем распускаю узел плаща изнутри и сбрасываю его одним взмахом своих крыльев.
Публика взвывает от восторга. Ян Цзянь, забыв, что держит бокал, вскидывает руки жестом «та-да!» и проливает половину содержимого на платье Цьело.
Мне он нравится куда больше его дальнего родственника, которого я укокошила.
Вообще-то, мой коронационный наряд не так уж и сложен, он скорее величествен. Юбка из красного шифона вздымается под фениксовыми перьями набедренника – такая объемная, что я сейчас почти поперек себя шире. Приходится примять всю эту красоту, чтобы Шиминь мог дотянуться до моей головы. Буря золотых перьев взвихряется из-под алого подола. Рубины, нанизанные на сеть из золотых струн, сверкают на моих доспехах. Такие же, как у Шиминя, припорошенные золотой пылью шарфы свисают с моих наплечников.
Поворачиваясь и поднимая на него взгляд, стараюсь не пошатнуться под весом своей искусной прически. Под мои собственные волосы подложили несколько шиньонов и закрепили золотыми, унизанными самоцветами заколками, похожими на лучи солнца. С такой прической у меня на голове почти не осталось места для короны.
– У Цзэтянь! – произносит Шиминь; благодаря скрытому микрофону звук разносится по всему залу. Я почти чувствую, как зрители затаивают дыхание, потому что они впервые слышат его низкий, раскатистый голос. – Да стучат наши сердца в унисон и да победит наша хризалида хундунов!
Он осторожно поднимает верхний обруч короны, не снимая ее со своей головы. Два крыла из четырех переходят на мой венец.
Мое самообладание едва не летит в тартарары, когда я вижу страдание в его глазах. Наверное, он единственный в истории пилот, венчающий партнершу, которая ему не принадлежит.
Впрочем, я не принадлежу никому и никогда не буду принадлежать.
Я смотрю мимо него на Ичжи, стоящего в тени кулис. Тот улыбается и поднимает большие пальцы вверх.
Глубоко выдыхаю через нос и склоняю голову.
Голос Шиминя слегка подрагивает, когда он продолжает:
– Призвав в свидетели Небо, Землю и наших предков, объявляю тебя моей Единственной и Настоящей!
Он возлагает на мою голову величественную корону. В ту же секунду я мысленно вытягиваю полоску дух-металла вверх по затылку и подсоединяю доспех к короне. Ее мучительная тяжесть мгновенно исчезает, становясь частью меня.
Дыхание с дрожью вырывается из моих накрашенных губ. Эмоции воюют во мне, когда я думаю о всех маленьких девочках Хуася, которые, наблюдая это зрелище, должно быть, млеют и извлекают из него неверные уроки, лелеют неверные устремления и неверные мечты. Такова цена, которую мы платим за выживание, позволяя этой ужасной системе использовать нас в качестве приманки.
Мое настоящее искупление придет тогда, когда я опрокину пилот-систему, – до того, как эти девочки достигнут возраста вербовки в армию. Я пока еще не знаю как, но, безусловно, у меня появится необходимая для этого сила, когда я с победой вернусь из контрнаступления.
