Я боюсь испугать ее и не хочу наскоро воспользоваться своим преимуществом. Возможно, она пригласит сейчас меня к себе, а может, нет.
Но я ее не спрашиваю. Мы допиваем напитки. Договариваемся встретиться завтра на ступеньках библиотеки. Какое-то мгновение я глажу ее руку. Затем она уходит.
Я наполнил окурками три пепельницы в ту ночь. Снова и снова я рассуждаю, умно ли то, что я делаю. Может, оставить ее в покое? Я не имею права следовать за ней. В мире, в том состоянии, в котором он оказался, очень трудно будет оставаться одиночками.
И все же, когда я думаю о ней, в память впиваются эти полувоспоминания, затуманенные огоньки потерянных возможностей, девичий смех в коридорах второго этажа, поцелуй украдкой, чаепитие с пирожными. Я припоминаю девочку с орхидеей в волосах, другую в блестящем платье и еще одну с детским лицом и глазами женщины — и все так давно, и все потеряно, и все ушло. И я говорю себе, что этого раза я не упущу, я не позволю, чтобы ее забрали у меня.
Наступает утро, тихая суббота. Я возвращаюсь к библиотеке, почти не ожидая встретить ее, но она там, на ступеньках, и вид ее как будто упрек.
Она выглядит настороженной, обеспокоенной. Очевидно, много думала и мало спала. Вместе мы идем вдоль Пятой авеню. Она идет совсем рядом, но руку мою не берет. Шаги ее быстрые, короткие, нервные.
Я хочу предложить ей пойти к ней домой, а не в коктейль-бар. В наше время надо торопиться, пока мы свободны. Но я знаю, будет ошибкой применять такую тактику. Грубая торопливость может принести мне и победу, и поражение. В любом случае ее настроение ничего хорошего не обещает. Я гляжу на нее, думая о струнной музыке и о новых снегопадах, а она глядит на серое небо.
Она говорит:
— Я ощущаю, что они все время наблюдают за мной. Как грифы в небе, летают и ждут. Готовы наброситься.
— Но есть возможность победить их. Когда они не наблюдают, мы можем чуть-чуть насладиться жизнью.
— Они всегда наблюдают.
— Нет, — говорю я. — Их не может быть столько. Иногда они наблюдают за чем-то другим, и в это время два человека могут сойтись и подарить друг другу немного тепла.
— А какой смысл?
— Вы слишком пессимистичны, Хэлен. Время от времени они месяцами не обращают на нас внимания. У нас есть возможность. Есть.
Но я не могу пробиться к ней сквозь скорлупу страха. Она парализована близостью Наездников и не желает начинать что-либо, боясь, что все будет украдено нашими мучителями. Мы доходим до дома, где она живет, и я надеюсь, что она замешкается и пригласит меня. Мгновение она колеблется, но только мгновение. Она берет обеими руками мою руку, улыбается, но улыбка исчезает, ее нет. Остаются только слова: «Завтра снова встретимся у библиотеки. Днем».
Длинная, холодная дорога домой.
Этой ночью в меня просачивается пессимизм. Наверно, безнадежно пытаться нам спасти что-либо. Более того, с моей стороны плохо искать ее, стыдно предлагать ненадежную любовь, когда я не свободен. В нашем мире, говорю я себе, мы должны избегать других, чтобы никому не причинить вреда, когда нас захватывают и оседлывают.
Я не иду к ней этим утром. Так будет лучше, убеждаю себя. Мне до нее совсем нет дела. Представляю, как она стоит возле библиотеки и думает, почему я опаздываю, становится обеспокоенной, нетерпеливой, раздраженной.
Она разозлится на меня из-за того, что я не пришел на свиданье. Но потом злость утихнет, и она быстро забудет меня.
Наступает понедельник. Я иду на работу.
Естественно, никто не напоминает о моем отсутствии. Все идет так, будто я не исчезал. Этим утром рынок сильный. Работа захватывающая, и только к обеду я вспоминаю о Хэлен. Но как только я начинаю думать о ней, то уже не могу думать ни о чем другом. Моя трусость, из-за которой я не пришел. Инфантильность черных мыслей субботней ночью. Зачем принимать судьбу так пассивно? Я желаю сражаться прямо сейчас и добиться полной уверенности в победе, несмотря ни на какие препятствия. Я глубоко убежден, что это возможно. Может, Наездники больше никогда нами не заинтересуются? А эта беглая улыбка около ее дома тогда, в субботу, эта мгновенная вспышка — ведь это должно было показать мне, что за стеной страха в ней таятся такие же надежды. Она ждала от меня инициативы. А вместо этого я сидел дома.
В обед я иду к библиотеке, убежденный, что напрасно.
Но она там. Ходит вдоль ступенек, а ветер бьет по ее стройной фигурке. Я подхожу к ней.
Некоторое время она молчит. Наконец говорит:
— Привет.
— Извините за вчерашнее.
— Я долго вас ждала.
Я вздрагиваю.
— Я решил было, что не имеет смысла приходить. А затем снова передумал.
Она пытается выглядеть сердитой, но я знаю, что она рада видеть меня снова. Иначе зачем ей было приходить? Она не может скрыть внутреннее удовлетворение. Я тоже. Я указываю рукой на коктейль-бар.
— Выпьете дайкири? — говорю я. — В знак примирения.
— О'кей.
Сегодня бар переполнен, но мы находим свободную кабинку. Ее глаза сверкают, такой я ее еще не видел. Я ощущаю, что барьер внутри нее ломается.
— Вы меня уже меньше боитесь, Хэлен, — говорю я.
