— Той ночью, когда ты пришел поздно и от тебя пахло вином, ты был с ней?
— Нет. Я был с Тимом. Мы с ним проскользнули в парк и смотрели на пришельцев.
— Не сомневаюсь.
Элейн подала на развод, и через год я женился на Маранте. Это наверняка случилось бы раньше или позже, даже если бы существа из космоса не вторглись на Землю и не сожрали Тима. Однако, без сомнения, вторжение ускорило развитие событий.
А теперь они опять здесь. Спустя четыре года после первого приземления — снова-здорово: хлопок, свист, тяжелый удар. И снова в Центральном парке. На этот раз три корабля: один с «привидениями», другой с «бегемотами» и третий с военными пленниками. Разве можно забыть тот миг, когда люк распахнулся и наружу вышли от трехсот пятидесяти до четырехсот человек, марширующих, словно зомби? А вместе с ними стадо бизонов, штук шесть белок и три собаки. Они не были ни сожраны, ни переварены; гиганты просто вбирали их в себя и каким-то образом мгновенно пересылали в родной мир пришельцев. Там всех тщательно изучали. А теперь они вернулись.
— Это же Тим, да? — воскликнула Маранта, глядя на экран.
Я кивнул. Определенно Тим. С ошеломленным видом человека, видевшего чудеса, выходящие за пределы его понимания.
С тех пор прошел месяц, но правительство все еще не отпускает вернувшихся, продолжая их допрашивать. Никому не позволено встречаться с ними. Прошел слух, что примут специальный закон, улаживающий проблемы тех супругов пленников, кто за время отсутствия вступил в новый брак. Маранта говорит, что останется со мной в любом случае, а я уверен, что, если до Тима в его лагере дойдет весть о Маранте и обо мне, он лишь подожмет губы. Что касается пришельцев, то они засели в Центральном парке, заняли все пространство от Девяносто шестой до Сто десятой и по-прежнему не общаются с нами. Гиганты время от времени ходят к пруду, чтобы немного поваляться в нем, но теперь они не покидают парка.
Я часто думаю о Ганнибале, о дилемме «Карфаген versus[39] Рим» и о том, как закончилась бы Вторая Пуническая война, если бы у Ганнибала была возможность вернуться домой и раздобыть новых слонов. Вероятнее всего, Рим бы так или иначе победил. Но мы не римляне, пришельцы не карфагеняне, а эти лохматые гиганты, плещущиеся в пруду Центрального парка, не слоны.
— В какое интересное время мы живем! — часто повторяет Маранта. — Уверена, они не хотят причинить нам вреда. Как по-твоему?
— Люблю тебя за оптимизм, — отвечаю я.
А потом мы включаем телевизор и смотрим вечерние новости.
После ужина Пол начинает постукивать по барабану и негромко напевать.
Марти подхватывает ритм, подпевает, и вскоре они начинают новую главу племенного эпоса. Такое, чуть позднее или чуть раньше, происходит каждый вечер.
Их песнь наполнена напряженностью и эмоциями, но о ее смысле я могу лишь догадываться. Они поют на религиозном языке, который мне выучить не разрешили. Полагаю, к повседневному языку он имеет такое же отношение, как латынь к французскому или испанскому. Но это язык священный, только для своих. А не для таких, как я.
— Давай, рассказывай! — вопит Би Джи.
— Валяй дальше! — подхватывает Дэнни.
Пол и Марти разошлись вовсю и парят на крыльях вдохновения. Но тут в дом с воем врывается порыв ледяного ветра — приподнимается закрывающая вход оленья шкура, и входит Зевс.
Зевс — вождь. Рослый дородный мужчина, начинающий полнеть. Как и полагается вождю, вид у него грозный. В густой черной бороде заметны седые волоски, цепкие глаза рубинами поблескивают на лице, которое ветер и годы изрезало глубокими морщинами. Несмотря на холод палеолита, у него на плечах лишь небрежно наброшенный плащ из черного меха. Густые волосы на мощной грудной клетке тоже начали седеть. На его власть и положение указывают целые гирлянды украшений: ожерелья из ракушек, костяные и янтарные бусы, подвеска из желтых волчьих зубов, пластинка из мамонтовой кости в волосах, костяные браслеты, пять или шесть колец.
Внезапная тишина. Обычно Зевс заглядывает в дом Би Джи немного побалагурить, выпить, потрепаться и щипнуть кого-нибудь из женщин пониже спины, но сейчас он пришел без своих жен, а вид у него встревоженный и угрюмый. Он тыкает пальцем в Джинни.
— Это ты сегодня видела чужака? Как он выглядит?
Целую неделю вокруг деревни кто-то бродит, повсюду оставляя следы — отпечатки ног на вечной мерзлоте, торопливо присыпанные землей кострища, осколки кремня, кусочки подгоревшего мяса. Все племя взволновано.
Незнакомцы тут очень редки. Последним был я, полтора года назад. Одному богу известно, почему они приняли меня — наверно, из-за моего жалкого, по их понятиям, вида. Но этого чужака, если судить по разговорам, они убьют, как только увидят. На прошлой неделе Пол и Марта сочинили «Песнь чужака», а Марта два вечера подряд пел ее у костра. Песня тоже была на религиозном языке, так что я ни слова в ней не понял, но звучала она угрожающе.
Джинни — жена Марта. Сегодня днем она сумела хорошо рассмотреть чужака, когда ловила в реке сетью рыбу на обед.
