Томо пусть и приставили к Соре в качестве охраны (защищающей его ото всех и всех от него), но в магазин он приходил редко; чаще брюнет находился в участке, изучая дела и ища что-то подходящее для него и Ямаруты, а остальное время он проводил дома. Обстановка в участке его угнетала. Основная часть коллег с Томо больше не разговаривала. Разве что Эдисон продолжал с ним нормальное общение, ибо был готов к тому, какое отношение у Охотников будет к Хейзу, и твёрдо решил быть его опорой на работе.
Сора и вовсе нигде не светился. Большую часть времени железный проводил в своей комнате, где узнавал все новости из интернета и после очередного ментального камня в голову ложился спать. Периодически ночные кошмары его ещё посещали, но он научился просыпаться без криков. С утра его уже никто не будил, парень просыпался самостоятельно — без будильников, без угроз и криков старика. Раз в два-три дня его вызывал Скай; парень молча забирался в фургон, не ведя бесед с Охотниками, также молча добирался до нужных кабинетов или стрельбищ в сопровождении одного из полицейских, затем слушал подробную обрисовку ситуации от Дайлера — точнее то, как ведут себя горожане и железные. Скай рассказывал парню об этом для того, чтобы тот смог выходить на улицу сам, не боясь, что на него накинется какой-нибудь обезумевший от горя человек, простой сумасшедший, желающий смерти железным, или фанатик, мечтающий, чтобы его прикончили железными хвостами. Но лучше не становилось, и Сора всё так же молча (если Дайлер не задавал вопросов) возвращался в фургон, а затем домой. Парень практически не выходил из комнаты в зал, не желая чувствовать на себе взгляды прохожих за панорамными окнами магазина; он мало разговаривал даже со стариком, а детям и вовсе отвечал лишь кивками. С Томо он если и виделся, то обсуждал лишь всё то же самое: новости о ситуации в городе.
— Люди не поверят тебе до тех пор, пока чётко не увидят, что ты действительно нам помогаешь. В тот раз они могли подумать, что с группировкой ты просто не поладил, — сказал ему как-то брюнет, и Ямарута с этим согласился.
Парень начинал чувствовать себя изгоем. Раньше такого с ним не было. Да, его всегда ненавидели, и на то у ненавистников были причины. Когда Сора был ещё совсем маленьким, когда был ещё «человеком», он чувствовал себя уличным бродягой. Уже тогда в голове отложилось это слово, хотя мальчик бродил скорее по развалинам, граничащим с пустыней. Став железным, на зачистке он чувствовал себя живым оружием, инструментом для решения спора важных шишек. В тюрьме он чувствовал себя ложнообвинённым. А сразу после этого — встретившись со стариком, — первое время Сора чувствовал себя чужаком, находясь среди людей; затем несмело начал называть себя человеком вслух. Теперь у него было стойкое ощущение того, что он изгой. Ведь сами обстоятельства не слишком изменились: его друзья в магазине старика всё ещё хорошо к нему относятся, Томо не отвернулся от него, полиция, пусть и скрипя зубами, приняла его. Даже мэр это одобрил. Простые люди и раньше ненавидели железных — очень многие люди, — всячески старались поливать их грязью, мешать с дерьмом, не боясь, что на них нападут. Просто они не знали в лицо всех тех, к кому испытывали ненависть. Сора единственный железный, которого теперь в лицо знает весь Тэрроз. Поэтому именно на него и свалилась вся накопившаяся словесная гниль людей. Железный чувствовал на себе вину за то, что теперь стало с мечтой старика, ведь в магазин больше практически никто не приходил, а значит, у старика нет прибыли, а хобби вновь превратилось в ежедневную потребность, в роде: «Делаю, чтобы просто поесть самому». Четыре дня в неделю магазин откровенно пустует. Поэтому Соре было стыдно смотреть мужчине в глаза. Беловолосый даже хотел ему предложить, чтобы он ушёл куда-нибудь, но не успел он задать вопрос, как старик, будто по его взгляду прочитав, что ему хочет сказать парень, помрачнел, нахмурился и прогнал Ямаруту обратно в комнату, словно ребёнка. Всё это подорвало веру Соры в себя и свои силы, поэтому он закрылся в себе на какое-то время, пытаясь убедить самого себя в том, что это пройдёт, что когда-нибудь потом он снова сможет свободно идти по улице. И ему полегчало в первую же ночь, когда Скай отпустил парня домой после нескольких часов вынужденного сна, «пыток» и допроса. Но послевкусие от гневных выкриков, доносящихся с улицы, пока он спускался по лестнице и ехал в фургоне, осталось до сих пор. Он бы и хотел давить лыбу дальше и вести себя как обычно, но не мог даже заставить себя говорить больше двухсот слов в день. Он не объяснял своё состояние Томо, старику и детям — они прекрасно понимали. Пусть и не всё, не до конца, но понимали.
Всё это продолжалось мучительно долгие полторы недели.
