Он снова расхохотался, как будто идея о возможной погоне Инквизиции была для него не угрозой, а забавой. Его смех эхом отозвался в узком пространстве между стенами, звуча почти вызывающе. Я покачал головой и, наконец, не сдержался:
— Ты идиот, Веларий.
И тоже рассмеялся. Смех сорвался неожиданно, прорываясь сквозь напряжение, словно клапан, который слишком долго держали закрытым. Это был истеричный, безумный смех — смесь облегчения и осознания того, насколько глупо мы рисковали своими жизнями.
— Нам дорога только на костёр, — выдохнул я, когда приступ веселья начал спадать.
Веларий внезапно шагнул вперёд и обнял меня. Это было неожиданно и… неловко. Я замер на секунду, не зная, как реагировать. Объятия никогда не были моей сильной стороной — слишком много уязвимости в этом простом жесте, слишком много открытости. Обычно я строил вокруг себя стены, крепкие и высокие, чтобы никто не мог заглянуть за них. А Веларий просто протянул руку и пересёк эту границу, будто её никогда и не было. В этот момент я почувствовал странное тепло, не физическое, а что-то иное — смесь усталости, облегчения и чего-то похожего на благодарность. Неловко похлопав его по спине, я всё-таки ответил на объятие, удивляясь самому себе, как легко можно разрушить внутренние барьеры одним простым движением. Это было неожиданно и… неловко. Я замер на секунду, не зная, как реагировать, а потом неуклюже похлопал его по спине, отвечая на объятие. Его руки были крепкими, и в этом коротком моменте я почувствовал нечто большее — не просто дружбу, а странное, неизъяснимое чувство единства после пережитого безумия.
— До встречи, мой друг, — сказал он, отступая на шаг, его глаза всё ещё сияли от эмоций.
Я кивнул. Слова застряли в горле, но они были не нужны. Мы разошлись в разные стороны. Веларий растворился в толпе, его силуэт постепенно исчезал за рядами домов, как тень, которую уносил ветер. А я направился в усадьбу, чувствуя, как напряжение постепенно уходит, оставляя только пустоту и отголоски нашего безумия.
На улице было тихо, несмотря на скопления людей. Ветер шевелил клочья пепла, поднимая их в воздух, словно напоминание о том, что магия оставляет след не только в земле, но и в памяти. Я шёл, и каждый шаг отдавался эхом в голове, в сердце, в самой сущности того, кем я был.
Ночь встретила меня ледяным равнодушием. Тёмное зимнее небо было усеяно звёздами, как если бы кто-то раскидал осколки стекла по бархатной ткани, но моё внимание цеплялось за невидимые следы той вспышки, которая всё ещё пульсировала где-то на границе сознания. Кажется, я до сих пор чувствовал её жар под кожей, как эхо того ужаса и восторга, от которого хотелось и бежать, и вернуться одновременно. Ветер нёс остаточный запах гари и чего-то едва уловимого, будто сама ночь хранила тайну, которую не желала раскрывать.
Я был измотан. Каждая мышца болела, как после долгой тренировки, а мысли путались, словно верёвки в узле, который невозможно развязать. Усталость тянула меня вниз, будто привязав к ногам свинцовые гири. Усадьба встретила меня тишиной, но не той успокаивающей тишиной, которую ждёшь после долгого дня. Нет, эта тишина была настороженной, напряжённой. Воздух казался тяжелее, чем обычно, пропитанный чем-то невидимым, но ощутимым. Казалось, что сами стены слушают.
Я просто вошёл. В усадьбе горел свет множества свечей, их мягкое пламя наполняло комнаты тёплым, золотистым светом, создавая ощущение уюта, которому я не мог поверить. Свет был слишком ярким для того, что кипело внутри меня. Бросив быстрый взгляд на Хикари, стоявшую неподалёку, я попросил её подготовить ванную. Мне было необходимо смыть с себя пепел и въевшийся запах гари, который казался не просто следом недавних событий, а чем-то более глубоким, как напоминание о том, что не сотрётся так просто. Хикари молча кивнула и поспешила выполнить приказ, исчезая в одном из боковых коридоров.
После ванной я чувствовал себя чуть легче, хотя горячая вода не смогла смыть того, что сидело под кожей — усталости и тревоги. Обернувшись в халат, я налил себе кубок вина, надеясь, что хотя бы горький вкус поможет притупить беспокойство. Направился в гостиную, где ожидал найти тишину и одиночество, но вместо этого увидел Юну.
Она уже не спала. Сидела у окна, её лицо освещал мягкий свет свечей. Взгляд тревожный, настороженный, словно она ждала не меня, а кого-то другого, кого-то, кто мог бы дать ответы.
— Ты вернулся, — сказала она, не задавая вопросов, но голос её был полон недосказанности.
Я кивнул, хотя она не смотрела прямо на меня. Я сделал несколько шагов вперёд, чувствуя, как тяжесть в груди становится невыносимой. Вздохнув, я заговорил, слова с трудом находя дорогу наружу:
— Юна… Я хотел бы извиниться. За последние дни. За свою грубость, за то, что был… не таким, каким должен был быть.
Она медленно повернулась ко мне, и в её взгляде не было ни гнева, ни упрёка — только усталость и лёгкая тень сожаления.
— Ты был другим, — тихо сказала она. — Но, думаю, у тебя были причины.
Я кивнул снова, чувствуя, как узел в горле стягивается ещё сильнее.
