В один из вечеров, возвращаясь в усадьбу, я увидел, как двое стражников тащили кого-то к карете, закутанным в оборванный и грязный походный плащ. Человек не сопротивлялся – или уже не мог. Его лицо скрывал капюшон, а руки были связаны за спиной. Никто не остановился, чтобы спросить, что происходит. Никто не посмотрел слишком пристально. Люди торопливо опускали головы, прятали лица в воротники камзолов и плащей, делалаявид, что ничего не видят. И я не был исключением.
Я стоял в тени, наблюдая. В голове не было страха – только холодный расчёт. Наблюдать. Слушать. Запоминать. Каждый жест, каждое движение, каждое слово, брошенное между стражниками. Они говорили мало, но по их напряжённым лицам было ясно: они тоже не чувствовали себя в безопасности. Даже они не знали, что происходит на самом деле.
Что-то происходит. Что-то, о чём пока никто не хочет говорить вслух. Но я найду ответы. Я узнаю, что стоит за этими исчезновениями. Вопрос только в том, захочу ли я знать правду, когда её найду.
Но я знаю одно: тени сгущаются. И если кто-то думает, что я просто отсижусь в стороне, то он сильно ошибается.
Юна отдалилась, предпочитая проводить время в общежитии, которое покидала исключительно ради учёбы. Её присутствие превратилось в призрачное напоминание, едва различимое и уловимое среди теней коридоров Академии. Я видел её лишь мельком — силуэт, скользящий в полумраке,она избегала меня, словно её жизнь зависела от этого. Этот отстраненный образ вызывал во мне внутреннее беспокойство и раздражение, однако я не был склонен к тому, чтобы тешить себя иллюзиями. Если она выбрала такой путь, то я уважаю её решение.
Ева, напротив, проявила инициативу, приняв на себя роль “защитницы”, словно её статус диктовал необходимость оберегать меня как соотечественника. Я с иронией наблюдал за этим проявлением заботы, учитывая, что наши взаимоотношения не были столь глубоки, чтобы оправдывать её рвение, в конце концов, мы не виделись несколько лет. Однако несколько её стражников появились у ворот усадьбы, напоминая скорее статичных “болванчиков”, символическую охрану, чем реальных защитников. Внешняя безопасность была лишь фасадом, за которым скрывалась бюрократическая и статусная формальность. В моменты реальной угрозы королевская стража всегда реагировала последней, что стало очевидно ещё на пути в столицу несколько лет назад, когда именно Чёрные гвардейцы Айронхилла, а не королевские силы, обеспечивали защиту монарха и всего кортежа. Политика, а не бдительность, определяла их расстановку. Теперь, понимая механизмы власти, я воспринимал эту игру не с тревогой, а с насмешливым равнодушием.
Чтобы разбавить нарастающее ощущение пустоты в усадьбе, я пригласил Лорена, Эндрю и Александриса разделить со мной этот простор. Лорен, со своей непрекращающейся болтовнёй, немедленно привнёс ощущение жизни, заполняя пространство смехом и суетой. Александрис же, вечный искатель вдохновения, большую часть времени странствовал, уверяя, что "питает свою душу атмосферой". Эндрю, напротив, предпочитал проводить время за изучением книг, погружаясь в древние эпические тексты, выискивая ответы на вопросы, которые, возможно, не имели решений. Но несмотря на различия в характерах, их присутствие наполняло дом жизнью, создавая ощущение стабильности.
И что удивительно — внезапно появилось ощущение безопасности. Оно не вытеснило страх, ведь страх — неизменный спутник жизни. Однако сама атмосфера изменилась. Когда в доме слышны не только завывания ветра, но и шаги близких людей, когда споры о картах или философские диспуты доносятся из гостиной, тревога теряет свою власть. Тогда даже ночь перестаёт казаться абсолютной тьмой, и разум находит опору в самых простых, но бесценных мелочах — в голосах, в движениях, в осознании того, что ты не один…
***
Я стоял в саду усадьбы, вдыхая холодный утренний воздух. Небо хмурилось, обещая дождь, и это было к лучшему. Пусть все под ногами станет грязью, пусть воздух напитается сыростью и тяжестью предстоящего дня. Как и должно быть.
Лорен стоял напротив, ухмыляясь так, будто у него в кармане лежала карта с уже прописанным финалом турнира. Его пальцы играли с ремнём на поясе, а лёгкое покачивание с пятки на носок выдавало в нём нетерпение, едва сдерживаемую жажду действия. Ветерок трепал его светлые волосы, на лице играла самодовольная улыбка, но взгляд... Взгляд у него был острый, сосредоточенный. Он действительно этого ждал.
— Ну? — спросил он, перебрасывая тренировочный меч из руки в руку. — Ты долго ещё будешь морочить мне голову или, наконец, скажешь, что участвуешь?
Я скрестил руки на груди.
— Не буду.
Он моргнул, улыбка стала шире, но теперь в ней появилось что-то напряжённое.
— Ты шутишь.
— Это не шутка. —ответил я. — Я буду смотреть с трибун.
— Чёрта с два, — выплюнул он. — Это же турнир! Турнир, Максимус! Ты не можешь просто взять и не участвовать!
