Чтобы хоть как-то избавиться от навязчивых мыслей мне в голову пришла мысль пройтись. Я шёл по саду, и почти не замечал путаницы из кустов и деревьев, где уже начинали укрываться сумерки. В воздухе витал запах ночных цветов, а лёгкий ветерок тянулся, обдувая моё лицо, помогая мне успокоиться. Но, как и всегда, мысли не отпускали меня. Я продолжал прокручивать всё в голове, размышляя о странности происходящего, о беременности Селены.
Вдруг, между высокими растениями и деревьями, я заметил силуэт — кто-то сидел, прижавшись к каменной скамье. Я подошёл ближе, и тут услышал слабые всхлипывания. Это была Амелия.
Её лицо было невидимо в полумраке, но по её дыханию, которое прерывалось плачем, я понял, что что-то случилось. Моя рука невольно напряглась, будто интуиция подсказывала, что я должен был подойти.
— Амелия? — сказал я, чуть приподняв голос, словно пытаясь нарушить тишину ночи, которая вокруг нас так угрожающе сгущалась.
Она быстро подняла голову, и в её глазах я увидел боль — такую настоящую и страшную, что я даже не сразу понял, как на это реагировать.
— Мой лор… — её голос был дрожащим, и она с трудом выговорила эти слова. Она встала. Я заметил, как Амелия смахивает слёзы, но они продолжали капать, оставляя маленькие лужицы на её груди.
Я подошёл ближе, прежде чем она успела что-то сказать, её голос сорвался, и служанка снова начала всхлипывать.
— Что случилось, Амелия? — спросил я, не зная, как правильно поддержать её в этом моменте.
Она вздохнула и попыталась собрать свои мысли. Но боль в её глазах не скрывалась. Наконец, она выговорила:
— Ох, мой лорд… Юноша… с которым мы должны были жениться… Юджин…Сын конюха… он… он упал с лошади. Она… испугалась, и… он упал. Лошадь наступила на него, и…— Девушка залилась ещё большим плачем.— Я не могу понять… всё так быстро. Только сегодня утром мы разговаривали с ним. А тут… Я… я даже не успела ничего сказать ему, ничего сделать. Просто… он ушёл. Всё кончено.
Её слова звучали как приговор, не выдерживающий ни времени, ни преграды. Я сидел рядом, глядя на неё, на её худые плечи, которые дрожали от слёз. Что мог я сказать? Ничего, что могло бы облегчить боль. Все слова казались пустыми в этой бездне её скорби. Я ведь для неё всего-лишь избалованный маленький мальчишка.
У меня не было идей, как ей помочь, но в этот момент я почувствовал, что не могу остаться равнодушным. Неважно, кто я, неважно, что она — просто служанка. В этом мире мы все люди. И если я могу совершить хоть какой-то хороший поступок…
Я положил свою руку на её плечо, ощущая, как она вздрогнула от моего прикосновения. Она не отстранилась,и не ушла. Спустя пару мнгновений, как бы раздумывая что делать, Амелия, наоборот, закрыла глаза, и её рука сама потянулась ко мне. Это было как будто нечто большее, чем просто чувство утешения. Это было, как будто весь мир разом замолк, оставив только нас двоих.
Я осторожно потянул её в свои объятия, не зная, как правильно это сделать, как не нарушить её хрупкий мир, но не желая отпускать. Она не сопротивлялась. Её тело, казалось, теряло все силы, и она полностью позволила себе отдаться чувствам. Я ощущал её дрожь, её горе её боль — всё это было в этом молчаливом объятии.
— Я… — она попыталась сказать что-то, но слова снова не выходили. Вместо этого она прижалась ко мне ещё крепче, скрывая своё лицо в моём плече. И я понял, что она не нуждалась в словах, она нуждалась в поддержке, в простом присутствии.
Я просто держал её, не зная, как помочь, но позволяя ей почувствовать хотя бы какое-то облегчение. И в этот момент, когда она, казалось, немного успокоилась, её руки обвили мою спину, и я почувствовал, как её тело расслабляется.
Мы просидели так минуты три. Амелия выпрямилась, вытерла слёзы и сказала:
— Простите, господин… — её голос был едва слышен, будто ветер уносил слова, прежде чем они достигали моего слуха. Она отвела взгляд, её глаза, покрасневшие от слёз, опустились к земле, словно не смели встретиться с моими.
Я покачал головой, чувствуя странное тепло, смешанное с лёгкой грустью.
— Тебе не за что извиняться, Амелия, — тихо сказал я, стараясь вложить в голос как можно больше мягкости.
Она выдохнула, будто мои слова были разрешением — избавлением от какого-то внутреннего бремени. На мгновение между нами повисла тишина, только шелест листвы напоминал о мире вокруг. Я смотрел на неё, пытаясь понять, как такая хрупкая девушка смогла пережить столько боли.
— Иногда, кажется, что жизнь несправедлива, — произнёс я, почти не думая, словно говорил больше самому себе.
Амелия подняла на меня глаза. В её взгляде смешались усталость и горечь.
— Она всегда несправедлива, господин, — ответила она неожиданно твёрдо, но тут же осеклась, будто испугалась своей смелости.
Я почувствовал, как уголки моих губ дрогнули в лёгкой, едва заметной улыбке.
