Прошло три минуты, а может три часа, а может вечность. Катакомбы сжимались вокруг нас, своды становились ниже, стены ближе. Мрак был густым, но не полным — по мере нашего продвижения он начал разряжаться, появлялся тонкий свет, струящийся где-то спереди. Зелёный, с примесью красного, словно свет пропустили через старую стеклянную лампу, в которую налили кровь.
Мы вышли в зал.
Он был огромным, куполообразным, по ощущениям — выдолбленным в сердце горы. Всё в нём дышало чем-то древним и чуждым. Люминесцентное свечение стекало с потолка, отсвечивая на знаках, выжженных на стенах: круги, глаза, изломанные геометрические фигуры. По периметру возвышались груды тел. Одни — свежие, другие — почти мумифицированные. Мутанты стояли в центре, рядами, лицами к алтарю. Они не двигались. Просто стояли. И этого было достаточно.
Воздух дрожал. Не от жара. От напряжения. От того, что было здесь. Я чувствовал, как внутри всё сжимается, булькает, словно кровь закипает.
Из света, клубящегося над алтарём, выдвинулся силуэт. Человеческий. Высокий, почти не касающийся пола. Он стоял к нам спиной. Молчал. Я знал, кто это, ещё до того, как он заговорил. По крайней мере, я так думал.
— Наконец-то ты пришёл, брат, — сказал он холодным и спокойныйм голос. И повернулся.
Это был Веларий.
Он стоял прямо передо мной, в том самом зелено-красном свечении алтаря, и у меня будто выбили землю из-под ног.
Веларий…
Губы. Линия скул. Манера держаться. Всё во мне кричало: «НЕТ», но глаза не могли отвергнуть того, что видели. Под маской Оракула всё это время был он. Мой учитель. Тот, кто вдохновлял. Кто заставлял думать, задавать вопросы. Кто казался голосом разума в Академии, погрязшей в титулованных глупцах и придворных интригах.
Всё внутри меня пульсировало. Как будто сердце билось где-то в горле, сжимаясь и отпуская с каждой новой вспышкой боли. Я чувствовал, как жар поднимается к лицу, как дрожат руки. Гнев, боль, непонимание, предательство — всё смешалось в одну удушающую волну. Я хотел закричать. Хотел ударить. Но не смог. Только стоял и смотрел.
Веларий шагнул вперёд. Спокойно. Без угрозы. Его движения были плавными, размеренными, как будто он вышел ко мне не как враг — как старший брат, вернувшийся после долгого пути.
— Всё хорошо, — сказал он. Его голос был спокойным, даже убаюкивающим. — Я рад, что наконец-то могу быть собой.
Я открыл рот. Пытался что-то сказать. Слова не рвались наружу — они ломались внутри, как кости под давлением.
— Ты… всё это время… — выдохнул я. Дальше не смог. Воздуха не хватало. Мысли разбивались о стену.
Он кивнул, будто я всё уже понял.
— Да.
— Моего отца убила городская стража, — начал он, не отводя взгляда. — Без суда, без разбирательств. Просто не тот взгляд, не то слово. Один удар — и его не стало. Мне было десять. Я стоял у входа в наш дом с кувшином в руках и смотрел, как он умирает, зажав в пальцах кусок хлеба, который не успел донести домой.
Он на миг опустил взгляд, будто заново переживал ту сцену.
— Моя мать была знахаркой, лечила бедняков в трущобах. Не за деньги — из сострадания. Но в глазах Инквизитория это было преступлением. Её обвинили в колдовстве и увели, как ведьму. С тех пор я её не видел. Когда я поступил в Академию, я думал, что нашёл выход. Шанс изменить мир, стать голосом разума. Я учился с фанатизмом. Становился первым во всём: в риторике, в философии, в законах и учении Ордена. Меня хвалили. Приглашали на закрытые ужины. Говорили: "Ты достоин. Несмотря на происхождение." — Он усмехнулся. — Знаешь, как это звучит?
Он посмотрел прямо в глаза, словно проверяя, вижу ли я глубину этого искажения.
— Пока я играл по их правилам — я был "свой". Кивал, молчал, подстраивался. Они называли это зрелостью. Уважали. До тех пор, пока я не начал задавать вопросы. Тогда всё изменилось. Их взгляды стали стеклянными. Их слова — вымученными. Меня перестали звать. Меня начали бояться.
Он сделал полушаг вперёд.
— Тогда я понял: мне не нужно их одобрение. Я никогда не был для них человеком. И в тот момент, когда я это принял, я впервые услышал голос, который не лгал. Не приказывал. Он просто задал вопрос: "А если всё разрушить, чтобы построить заново?"
Веларий замолчал на мгновение. Его взгляд не стал мягче, но и не был хищным. Он смотрел на меня как человек, уверенный в том, что говорит истину, а не уговаривает.
— Я нашёл его — произнёс он — Шаорна, Глашатая Раздора. Хотя, я вру, он сам нашёл меня.
Его голос не был ни присяжным, ни молитвенным. Это был просто рассказ. Признание.
— Я услышал его шёпот в глубине — тихий, как дыхание на границе разума. Он не требовал. Он не приказывал. Он спрашивал. Он ждал, пока я сам решусь ответить.
Он сделал шаг, но не ко мне — скорее, в пространство, словно ходил среди воспоминаний.
