— Шаорн не бог. Он не требует веры. Он — идея. Движение. Хаос. Но не тот, что разрушает ради крови. А тот, что рвёт гнилые корни, чтобы на их месте выросло новое. Его не запишешь в молитвеннике. Его имя не выкрикивают из кафедры. Он живёт в каждом моменте, когда человек отказывается склонить голову. Когда говорит "нет". Когда рвёт кандалы. Он — то, что всегда было, но никто не хотел признавать.
Он вернулся ко мне взглядом.
— И он нашёл тебя. Как нашёл меня.
Я не ответил. Но внутри всё напряглось.
— Ты чувствуешь его, Максимус. Вспомни, когда ты впервые услышал. Когда кровь закипала а сердце завивалось в безудержном крике. Когда ярость вела тебя вперёд — но не ослепляла, а проясняла. Это был не ты. И в то же время — только ты. Ты менялся. Твоё тело, твоя душа, твоя воля. И ты знал: это не проклятье. Это пробуждение.
Он подошёл ближе.
— Мы — братья раздрора, Максимус. Он выбрал нас! Не за добродетель. Не за титулы. А за то, что мы — трещины в их монолите грязного порядка и тирании. Через нас проникают перемены. И с каждым твоим шагом, с каждым ударом — ты всё ближе. К нему. И к истинной свободе.
Я молчал.
Слова Велария висели в воздухе, как пепел над сгорающим дотла лесом. Они не требовали ответа. Они просто были — тяжёлые, плотные, живые. А я стоял, и всё во мне дрожало. Не от страха. Не от ярости. От чего-то, что не умещалось в груди.
Вспоминались моменты. Те, которые я не хотел помнить, но которые всплывали сами, как тела из тёмной воды.
Шаорн.
Он не навязывался. Не приказывал. Он ждал. Напоминал. В каждом слове Велария его не было — но всё это было о нём. И я чувствовал: не Веларий вызывает этот жар внутри. Не алтарь. Не магия.
Это я. Это всё — во мне. Сила. Воля. Жажда. Страх. И ещё что-то, что я не мог назвать, но чувствовал, как зов. Как будто кто-то открывает дверь в дом, который я никогда не видел, но знал, что он мой.
Голос не был добрым. Он был древним. Страшным. Но он не отталкивал.
Он звал домой.
— Подумай об этом, Максимус… — голос Велария звучал спокойно, почти интимно, как у человека, ведущего откровенный разговор не с противником, а с другом. — Вся структура этого мира держится на страхе. Люди боятся потерять фамилию, запятнать свой герб, сделать неверный выбор. Каждое их действие продиктовано не свободой, а страхом — страхом быть осуждённым. Свобода здесь — не более чем удобная иллюзия, маскирующая подчинение под добродетель.
Он сделал шаг вперёд, его голос не повышался, но в каждом слове чувствовалась сдержанная решимость. Его взгляд был спокоен, и в то же время пронзителен.
— Ты боишься быть с Юной. Потому что знаешь: в глазах твоей семьи и всей этой системы — ты опозоришь дом Айронхартов. Она — полуэльфийка, без титула, без благословения. Смешение крови. Скандал. Они могут не сказать этого вслух, но ты увидишь их взгляды, услышишь шёпот за спиной. А теперь представь: если титулов больше не существует. Если фамилии утратили власть. Если её рука в твоей — это просто акт любви, а не стратегический ход. Если любовь больше не инструмент политики, а просто выбор, за который не наказывают.
Он говорил уверенно, с той тихой силой, которая рождается из прожитого опыта и боли.
— А Лорен? Ты уважаешь его. Ты считаешь его другом. Но ты знаешь: он всегда будет в тени. Он будет тем, кто поддерживает, кто прикрывает спину. Не потому, что он слаб, а потому, что такова система. Один поднимается, другой остаётся внизу. Один получает титул, другой — долг. Но в моём мире он сможет быть твоим равным. Рядом. Без ограничений. Без лестницы, по которой кто-то обязан стоять ниже. Без необходимости доказывать свою ценность через подвиги.
Он протянул руку, как будто открывая передо мной не идею, а реальность, которую можно потрогать.
— И магия… Она живёт в тебе. Она говорит с тобой. Но ты боишься её. Боишься, потому что тебя убедили: она — проклятие. Метка Шаорна. Но это ложь. Магия — не клеймо. Это инструмент. Она не разрушение. Это созидание. Это голос твоей воли. Это язык, на котором ты можешь говорить с реальностью. Она может быть опасной — но ведь и меч может быть кистью, если вложить его в руки художника.
Он опустил руку и заговорил тише, с интонацией не приказа, а предложения:
— Я не обещаю тебе трон. Я не зову тебя к власти. Я даю тебе шанс перестать быть фигурой на доске чужого порядка. Я предлагаю тебе быть собой. Жить без страха, без оглядки. Я предлагаю тебе возможность не выбирать между любовью и долгом. Не бояться своей силы. Не быть чьим-то наследником — а стать началом.
Он замолчал.
И в этой тишине его слова звучали громче, чем любой приказ. Они не требовали ответа — они просто раскрывали передо мной дверь. И я знал: шаг за эту грань — уже не вернёшься.
— Но ты ведь не один, Максимус, — сказал Веларий, переводя взгляд с меня на Юну. Его голос оставался мягким, почти обволакивающим, но в нём чувствовалась напряжённая уверенность. — Ты здесь, Юна. Ты всегда была рядом. Ты наблюдаешь. Ты молчишь. Ты хранишь в себе то, чему не даёшь имени.
