– Отведи нас к заключенному тысяча сто двадцать шесть, а потом, когда мы уйдем, продолжай жить прежней жизнью. Не докладывай о побеге или нашем появлении здесь республике. Сделаешь – и это будет нашим маленьким секретом. Что скажешь?
– На твоем месте, милейший, я бы согласился, – говорит Александр, откидываясь на спинку дивана. – Жизнь в качестве питомца черного – это вообще не жизнь.
Словно по команде, старый черный наклоняется и снова гладит собаку. Мне начинает нравиться этот исхудалый человек.
– Я отведу вас к заключенному, – беспокойно ерзая на стуле, произносит начальник тюрьмы.
Тюремщик ведет нас в новую часть объекта. Собака трусит сзади, осторожно держась на расстоянии, но не выпуская черного из виду. С поста охраны начальник продлевает пандус над перегородкой до подвесного тюремного блока. Мы переходим туда; и когда большие двери блока открываются, оттуда доносится музыка.
Внутри тюремный блок представляет собой шар с центральной общей зоной и тремя уровнями камер, к которым ведут мостики и лестница. Севро проталкивается мимо начальника тюрьмы.
– Что за горящее дерьмо…
Это не тюрьма. Это импровизированный рай. Толстые дорогие ковры покрывают стальной пол. Стены выкрашены белым оттенка яичной скорлупы. Ограждение вдоль мостовых переходов увито золотыми розами и плющом; над ними свисают с потолка ультрафиолетовые светильники. Двери камер открыты. Три камеры от пола до потолка заполнены книгами и датакубами, еще одна – бутылками с вином, другая – рубашками и халатами, в третьей – холодильник, портативный генератор и кухонная плита, в четвертой – огород с помидорами, чесноком и морковью, в пятой – громоздкие железные гантели и эластичные ленты.
На общем этаже расположен один большой зал. Среди моря подушек и одеял пугалами стоят изумрудные кальяны. Двое заключенных-розовых в ошейниках, стройная женщина и мускулистый мужчина, обнаженными раскинулись в этом море; тела их покрыты синяками. На низких столиках валяются пустые бутылки и прочие остатки пиршества. И посреди всего этого в кресле спиной к нам сидит мощный человек, играющий на скрипке. Движения его нервных рук напоминают порхание колибри. Свет ультрафиолетовых ламп заливает обнаженный, если не считать тусклого металлического ошейника, торс. Кожа у мужчины рыжевато-коричневая, темнее, чем у его младшего брата. Длинные вьющиеся золотые волосы ниспадают на широкую спину. Погруженный в свои мысли, он не слышит, как мы входим.
– Аполлоний Валий-Рат… – говорю я.
Мужчина перестает играть и оборачивается. Если он и удивлен, увидев нас, то не выказывает этого – как будто мы материализовались из его лихорадочной музыки. Мне больно видеть, как он сидит там, выкрутив шею. Лошадиные ноздри, чувственные губы, темные ресницы и глаза, горящие, как раскаленные угли… Он – искаженное подобие своего младшего брата Тактуса, человека, о котором я заботился, несмотря на его приверженность тьме, потому что видел в нем проблески чего-то хорошего. Но, невзирая на их близкое родство, этот человек – не мой друг. Если в нем когда-то и был свет, его давно погасила голодная тень внутри.
– Это что такое? – изумляется он, оглядывая маски на наших лицах. Его баритон мягок и быстр, как густой дикий мед, стекающий с горячего ножа. – Делегация дьяволов явилась на мой акрополь, неся с собою бедствие? Вы что, пришли убить меня, злодеи? – Он разворачивает скрипку и хватает ее за гриф, собираясь воспользоваться ею как оружием. – Осмелюсь заметить, вам это не понравится.
– Он же чокнутый, – говорит Севро по интеркому.
Аполлоний всегда был слегка помешанным, любителем насилия и порока, но теперь в его глазах светится безумие, куда более непредсказуемое по сравнению с прошлым. В последний раз я видел его, когда он стоял перед республиканским судом, избитый, но не утративший гордости.
– Аполлоний, – повторяю я. – Мы пришли, чтобы отвезти вас домой.
Военный преступник щурится:
– По чьему приказу?
– По приказу вашего брата.
– Тарсуса? – Его глаза расширяются. Он выскальзывает из кресла, словно огромный морской крокодил, и смотрит на нас, нисколько не стыдясь своей наготы. Его мускулистый, без единого грамма жира, торс покрыт белыми шрамами от лезвий-хлыстов. Две отметины у сердца оставил я, когда мы встретились в коридоре неподалеку от моей спальни в цитадели. – Тарсус жив?
– Он ждет вас на вашем флагмане, мой господин, – лгу я. – Мы пришли, чтобы переправить вас к вашему флоту.
Аполлоний, потупившись, вздрагивает от радости, как мальчишка. Он поднимает взгляд; на лице играет хищная улыбка.
– Великолепно. Вскоре мы присоединимся к брату. Но сперва нужно вернуть долги. – Он скользящим шагом направляется к начальнику тюрьмы, и Тракса подается в мою сторону, прикрывая меня. – Начальник, начальник, начальник… Напомни мне, ибо с памятью моей творятся приливы и отливы, – разве я не обещал тебе кое-что в начале моего заключения?
– Я сделал то, о чем вы просили, – говорит мне медный. – Выполните свою часть сделки.
– Я говорю с тобой, начальник, а не со слугами своего брата.
