– Ну, если считать охоту на корабли искусством… то, конечно, он хорош. Первый среди равных. Но он стрелок. Рекс же – балерина. Оба они уникумы. Оба мастера своего дела, но… вот, вот, смотри на этот поворот! Большинство сейчас ослабит нажим на ускоритель, чтобы не врезаться в стену. При этом они потеряют скорость. Она же выключит задние двигатели, перебросит питание на маневровый двигатель правого борта, а потом перекачает обратно в кормовую часть, и все это без потери скорости или отключения энергии. Смотри!
Но я смотрю на него.
Он не похож на знакомых мне мальчишек. Он осознает себя. Знает, кто он такой. Кто его родители. Думаю, он прекрасно видит, как сильно я нервничаю. И потому изо всех сил старается быть добрым и приветливым. Но если бы он действительно был на дружеской ноге со слугами, то смотрел бы эту гонку в комнате отдыха, а не прятался тут, в саду. Однако спортивный азарт заставляет его забыть, кто он такой, и мальчишеская энергия прорывается наружу, напоминая мне о моих братьях.
Мы смотрим, как вишневая гоночная яхта мчится к огромному белому пилону. За ним на краю гоночного круга расположена парящая стена. Все прочие корабли притормаживают, прежде чем обогнуть пилон. А вот Рекс закладывает вираж и огибает его по дуге, словно воздушный змей на натянутой веревке, а потом стрелой мчится обратно, расправившись с препятствием в мгновение ока.
– Хо-хо-хо! – радостно вопит Пакс. – Вот это полет!
Его энтузиазм заразителен, и я ловлю себя на том, что ору вместе с ним, когда несколько минут спустя вишневый лидер пересекает финишную черту, оставив остальных далеко позади.
– Ну как? – спрашивает Пакс.
– Она хороша, – признаю я. – Но мне все равно нравится Чар.
– Это потому, что он красивый.
– Нет.
– Но он красивый.
– Может, ты думаешь, что он…
– Смешно. Тогда почему?
– Мои братья в легионе. В пехоте. И я буду любить всякого, кто сбивает потрошителей Сообщества.
– Чертовски хорошая причина. – Пакс кривится. – Извини, мне не следовало ругаться. Не говори маме. Воспитанные люди так не выражаются.
– Мне было бы страшно сказать что-то твоей матери, – говорю я, пытаясь скрыть горечь за улыбкой.
– Она может пугать, правда? Но на самом деле мама – самый добрый человек на свете.
Лис делает свои дела и нетерпеливо смотрит на меня.
– Думаю, мне следует отвести Софокла обратно.
– Да, верно. Кавакс может в разлуке расплакаться от беспокойства.
– Кавакс – великий человек.
У Пакса делается испуганный вид.
– Конечно да. Он мой крестный. Или сокрестный. Я думаю, они с дядей Севро боролись на руках за право стать им. Там было какое-то плутовство. В любом случае, я просто пошутил. А где расквартированы твои братья? – спрашивает он, шагая рядом со мной обратно к башне.
– Они в Восьмом, – отвечаю я. – Были на Меркурии.
– Легион Харнасса, – говорит Пакс со знанием дела. – Он архилегат. Генерал-алый. Я думаю, они сейчас оказывают помощь в дюнных городах.
– Они сказали, что это засекречено.
Пакс кивает:
– Засекречено нашими? Ты с ними разговаривала по связи?
– Большинство спутников не работает. Слишком дорого.
– Потому что большинство спутников взорвано.
Он говорит так, словно это произошло естественным путем, а не потому, что его отец привел на планету десять миллионов человек на военных кораблях. Я хочу ненавидеть его. Я ненавидела его. Ненавидела в тот момент, когда он шагал рядом со своей матерью по серебряному ковру и когда в новостях вокруг него роились фотографы и журналисты. Но сейчас мне кажется неправильным ненавидеть его. Он не так уж отличается от Лиама – всего лишь мальчишка с кругами под глазами, который скучает по отцу и вынужден прятаться в саду, чтобы ненадолго обрести покой.
– Лирия, можно, я тебя кое о чем спрошу? – смущенно бормочет Пакс. – Я не знаю, как сказать… – («Ну так не говори», – думаю я.) – Я знаю, откуда ты. И мне всегда было интересно – потому что бабушка и отец мало что рассказывали, – какие они, шахты?
Вот оно! Я не сбавляю шага.
– Откуда ты узнал, что я из шахт?
– Отец говорит – важно знать имя каждого человека в штате и что-нибудь конкретное о нем. Не просто факт или то, что необходимо запомнить. Что-то личное. Я изучаю новых сотрудников, чтобы лучше понять их, и Кавакс на днях мимоходом упомянул тебя. Сказал, что ты спасла ему жизнь, и тогда я заглянул в твое досье…
– Мое досье?
– В твою историю.
Я останавливаюсь.
Так, значит, он знает о моей семье. Внезапно его внимание приобретает смысл. Это вина. Жалость. Меня снова охватывает тошнота и бешеная злость на этого мальчишку в безукоризненном смокинге, с белыми зубами и причесанными на пробор волосами. Да кто он такой, этот маленький избалованный сопляк, чтобы пытаться вытащить мое горе на свет божий лишь для того, чтобы он мог эдак по-соседски подглядывать за моей болью! Мои родные умерли не для того, чтобы он мог выучить урок или удовлетворить свое любопытство!
– Какие они, шахты?.. – бормочу я, повернувшись к нему и ощущая нарастающий гнев. «Ох уж эта твоя вспыльчивость», – сказала бы Ава.
– Да. Они держат меня под стеклянным колпаком, а я хочу понять…
