– Понять?.. – (Он отступает от меня и моего свирепого взгляда.) – Маленький золотой хочет послушать про всякие мерзости? Про рак, про рудничных гадюк? Или, может, ты хочешь поговорить о том, как нас заставляют жениться и выходить замуж с четырнадцати лет, чтобы мы начали плодиться? Или о том, как охранники в шахтах насилуют нас за медикаменты? А они нас насилуют, знаешь ли, и юношей, и девушек. Это не покажут в голопрограммах для высших цветов.
– Я не из высшей касты, – говорит Пакс. – Я тоже алый.
Вспышка гнева ослепляет меня:
– Ни хера ты не алый! Ты золотой, как и твой папаша.
Он мрачнеет, и мне приятно видеть это, приятно знать, что я тоже могу причинить ему боль. Я отворачиваюсь и тащу за собой Софокла на поводке. Все они хотят присоседиться. Пристроиться к чужой боли. Кивают головой. Морщат лоб. Желают посочувствовать, нажраться моей боли. А потом, насытившись, или соскучившись, или слишком опечалившись, они уносятся прочь, чтобы поглазеть в экран или набить едой жирные щеки, думая: «Как же мне повезло, что я тот, кто я есть». А потом они забывают об этой боли и говорят нам, что мы должны быть хорошими гражданами. Получить работу. Ассимилироваться. Возможно, «Вокс попули» правы.
Ростки посадили в камни, поливали болью, а теперь удивляются, что у них выросли шипы. В шлак этих гадов! Всех или почти всех.
Кипя от злости, я возвращаю Софокла охранникам у двери гостиной, где проходит совещание, – было бы омерзительно снова видеть этих лицемеров – и возвращаюсь в комнату отдыха. Но меня тошнит и от низкоцветных, покупающихся на дерьмовый миф о том, что они имеют значение, притворяющихся, что они важны, потому что чистят ботинки, носят форменные плащи и клонируют проклятых лисиц. В считаные мгновения я снова оказываюсь снаружи – курю на балконе, трогаю медальон Филиппа и стараюсь не плакать.
Я смотрю на холодный древний свет звезд и задаюсь вопросом, какая из них уже мертва там, в этой черноте. Я скучаю по сестре, скучаю по своей семье. И хотя я до сих пор делюсь с ними всем, что происходит, сильнее всего на свете мне хочется, чтобы и они говорили со мной, отвечали мне. Хочу какого-то доказательства, что Долина и вправду существует. Что они не просто канули во тьму.
Но они не говорят со мной.
Наконец-то Августусы и Телеманусы чувствуют, что сыты по горло и вечеринкой, и болтовней про заговоры. Пора расходиться. Я тащусь вместе с процессией, опустив голову, раздавленная виной, – не только потому, что была такой жестокой, но еще и потому, что уверена: маленький принц с его уязвленными чувствами наябедничает матери и меня уволят в течение дня. Я чувствую на себе взгляд Бетулии и знаю, что она знает. Я именно такова, какой считают меня остальные слуги: ржавая сука с шахтерскими повадками, которой нет места в их приятном обществе.
Слуги несут подарки, врученные Квиксильвером нашим хозяевам, к челноку для персонала. Я следую позади с вещами для Софокла и моей собственной корзинкой, ныне почти позабытой. Я вижу, как Пакс и злобная девчонка-золотая примерно того же возраста прощаются со своими важными матерями. И правительница, и леди Барка возвращаются в цитадель вместе с персоналом, чтобы провести еще какие-то встречи, а я вместе с Телеманусами, Софоклом и этими детьми лечу на неделю к озеру Силена.
Интересно, уволят меня сейчас или подождут, пока мы доберемся до поместья? Наверное, подождут. Эти золотые терпеть не могут устраивать сцены. Пакс угрюмо стоит возле матери. Она наклоняется, чтобы о чем-то спросить его. Он мотает головой и резко уходит. На пассажирском трапе челнока наши взгляды встречаются; Пакс опускает глаза и отворачивается.
Усевшись на свое место в каюте для персонала, я просматриваю неистовую тираду, которую написала Филиппу, пока курила на балконе. Он еще не ответил. Странно, обычно он отвечает гораздо быстрее. Может, я напугала его своими разглагольствованиями? Чертова дура! Его, наверное, уже тошнит от этих глупостей. Я хочу отправить сообщение с извинениями, но это будет выглядеть еще ужаснее. Заглядываю через проход в пассажирский салон для высших цветов. Софокл сидит на коленях у Кавакса. Пакс занял место напротив.
Куда я пойду, когда меня выгонят? Что я буду делать? Отошлет ли Кавакс меня обратно на Марс, придется ли забрать Лиама из школы, которую он успел полюбить, увезти от друзей, к которым он привязался? Мысль о его разочаровании сокрушает меня. Надо было просто держать язык за зубами!
Я смотрю в иллюминатор, когда наш корабль поднимается, сигналит огнями, салютуя хорошо охраняемому каравану правительницы, и уходит в сторону, чтобы проскользнуть через небоскребы Гипериона к озеру Силена.
Здания ярко освещены и стоят плотнее, чем деревья в джунглях вокруг лагеря 121. Влага стекает по иллюминатору, искажая свет, и из-за этого кажется, будто ночь кровоточит зеленым и синим. Огни нашего эскорта ритмично мигают справа от корабля. А за ними, на фоне небоскребов, мигает странный красный огонек.
