Честно говоря, по меркам Луны Раа некрасивы. У них слишком длинная челюсть, как будто кто-то взялся лепить эти лица из глины и сжал их в тисках. У всех, кроме Дидоны, кожа невероятно бледная, глаза чуть больше, чем хотелось бы, а волосы – темнее. На Луне они показались бы суровыми, холодными существами без должной утонченности. Но слова Серафины похожи на правду. В отсутствии куртуазного поведения и манерности есть своя грубая чистота. Бабушка презирала большинство придворных щеголей, но, хотя я знаю, что она не любила золотых окраины, она уважала их упрямую приверженность старым обычаям. Именно поэтому она приказала моему крестному уничтожить Рею: самое твердое железо невозможно согнуть – можно лишь сломать.
Спокойствие в движениях Раа и достоинство в их разговорах производят на меня куда большее впечатление, чем доработанные ваятелями лица и напыщенный обмен репликами в высших кругах Луны. Эта семья не препарирует работу нового художника и не высмеивает какую-нибудь светскую львицу за допущенную оплошность. Вместо этого Раа, когда мы входим, негромко обсуждают вопрос морального превосходства в применении к циклопу Полифему и воину Одиссею.
– Бедный Полифем, – говорит девочка с легким облачком волос и темными кругами под глазами. – Он всего лишь хотел поужинать, но нет, надо же было Одиссею прийти и выколоть ему единственный глаз! У него даже не было второго про запас, как у папы.
– Честно говоря, Полифем съел двоих спутников Одиссея, – замечает Серафина, одарив меня улыбкой, когда я усаживаюсь на подушку. – Вот наглядный пример: чем рискует хозяин, который плохо принимает гостей.
Место рядом с ней пустует; вместо тарелки и приборов на столе лежит серебряный цветок. Возможно, это сделано в честь ее сестры, которая мертва вот уже одиннадцать лет, но которую до сих пор вспоминают за каждым ужином. Это не единственное пустующее место. Глава семейства отсутствует, зато к нам присоединились младшие дети Ромула. Я знакомлюсь с ними. Юный Палерон, тринадцатилетний молчаливый мальчик. Его жизнерадостная сестра Талия – та самая, что сочувствовала Полифему; ей никак не больше девяти лет, и она очарована цветом моих глаз. Здесь и мать Ромула Гея, иссохшая старая карга, бледная, как личинка. Она много пьет и курит длинную трубку с горько пахнущей травой, сжимая ее пальцами, напоминающими паучьи лапки. Гея не притрагивается к еде, обращается только к детям, и речи ее рассеянны и пусты.
Остальную часть стола занимают кузены Серафины, в том числе Беллерофонт Храбрый и его жена, изящная большеглазая женщина в диадеме с трезубцем дома Норво с Титана. А он, пожалуй, удачно женился… При этом у Беллерофонта угрюмое, жестокое лицо и блеклые глаза. Его длинное тело сгорблено, словно у богомола, в ожидании ужина. Несмотря на ранее происшедший инцидент, здесь же присутствует и Диомед. Он невозмутимо восседает рядом с матерью, и, похоже, дети его просто обожают.
– А вот и герои нынешнего дня, – с улыбкой говорит Дидона своей семье. – Позвольте представить вам Кастора и Регулуса Янусов. Именно им мы обязаны тем, что наша Серафина вернулась домой.
Нам вручают две миски. Дидона встает, берет из своей миски две щепотки риса и опускает одну в миску Кассия, а вторую в мою. Ее семья следует тому же обычаю: каждый подходит к нам, чтобы поделиться едой, – даже Беллерофонт, стряхивающий рис с хамским пренебрежением. Его жена виновато улыбается. Последней к нам направляется Серафина; она смотрит мне в глаза, выполняет обряд и возвращается на свое место.
Интересно, знает ли мать Серафины, что она приходила ко мне, или заявление, что мать не в курсе, было обманом? Я не стал рассказывать об этом Кассию. Он решил бы, что это какая-то адская манипуляция. Возможно, так оно и есть. Я непрестанно прокручивал этот разговор в уме.
Рис стоит перед нами, но трапеза откладывается согласно древнему обычаю, дабы показать, что золотые не рабы своих прихотей и голод им нипочем. У меня урчит в животе, но я не смею прикоснуться к рису. В комнату входит коротко стриженный фиолетовый с изящной арфой в руках. Он играет нежную мелодию, и к ней присоединяется голос той самой розовой – женщины с древними глазами и свирепым ртом, Аурэ. Она тихо поет «Память Праха», знаменитую погребальную песнь, написанную после того, как мой дед сжег мятежную Рею во время первого восстания Газовых Гигантов. Губернаторов лун не упрекнуть в короткой памяти. Вне суеты космополитических городов центра об этом, должно быть, трудно забыть.
Закончив песнь, фиолетовый и розовая уходят из комнаты под сдержанные аплодисменты.
Диомед смотрит вслед Аурэ, и вид у него такой, что лучше бы никто из его семьи этого не заметил. Я на всякий случай запоминаю эту деталь.
