– Я не сумасшедший! – рычит Аполлоний, делает шаг вперед, и Тарсус отшатывается, внезапно охваченный ужасом. Но гнев Аполлония развеивается так же быстро, как и вспыхнул. – Я не сумасшедший, – повторяет он тихо, потом расплывается в улыбке. – Я просто жажду жизни и острых ощущений войны. Так почему я должен был отказывать себе в удовольствии, когда эти двое спустились, чтобы предложить мне величайшую игру? – Он вздыхает. – Я знаю, тебе трудно снова видеть меня, дорогой брат. О, насколько, должно быть, легче тебе было, когда твой сварливый родич томился в бездне! Зато мне было нелегко переносить все это. Ни изоляцию, ни скуку, ни страх, что нить моей жизни оборвется, прежде чем я достигну пика славы. Но знаешь, в чем заключалась самая глубокая, самая темная моя скорбь? – Он подается вперед. – Знаешь? Это был страх, что милый, любимый брат, соратник в борьбе против всего мира, причастен к моему заключению в тюрьму.
– Причастен? Я? Что за чушь!
– Неопровержимая правда.
– Это ложь! – вскидывается Тарсус. – Они набили тебе голову дерьмом.
– В самом деле?
– Дерьмом. Наглое и нелепое обвинение.
– Брось, Тарсус. Ты действительно думаешь, что я теперь не знаю твоих уверток? Ты никогда не сможешь скрыть их от меня.
– Аполлоний, я никогда бы не предал тебя…
Аполлоний улыбается:
– Тебе следовало бы объявить кровную вражду Гримусам. Зачем бы Повелителю Праха оставлять тебя в живых, если ты не его ставленник? Ты думаешь, он таки мечтал переманить тебя на свою сторону? Тарсуса – розового пьяницу? Тарсуса-мучителя? Тарсуса – вампира Фессалоники? Шакал мог ценить твою жестокость, но остальные видят тебя насквозь и смеются над тобой, как над пьяным шутом, каковым ты и являешься. Они считают тебя гадким юнцом с драгоценной генетикой, хотя, вообще-то, дело в том, что ты юнец с армией. Вот они и держали тебя при себе, позволяя развлекаться пустыми играми, а армию использовали в своих интересах. С твоего попустительства Гримус отдал армию этим пожирателям ракушек Картиям. – Аполлоний скалится, обнажая крупные зубы. – Мою армию! Повелитель Праха одурачил тебя, брат. Ты сам знаешь. Признай это. – Он подается вперед. – Признай.
– Да, – говорит Тарсус и пристыженно опускает глаза. Теперь кровь из его уха течет слабой струйкой. – Это правда. Я знаю. – Он с надеждой поднимает взгляд. – Но у меня не было выбора.
– Не было?
– Я должен был выжить!
– Зачем? Ради беспечального существования? Чтобы макать твой член в бесчисленное множество дырочек? Ты жалкий маленький извращенец. Ты больше не ребенок.
Он хватает брата за волосы, и мятежная маска Тарсуса наконец-то дает трещину. Ужас перед расправой, от которой ему ранее удалось ускользнуть, возвращается и сминает его, как буря.
– Не убивай его, – говорю я. – Он нам нужен, чтобы попасть в темную зону.
– Убить его? – Аполлоний оглядывается на меня и видит мою настороженность. – Ухо – всего лишь ухо. Но жизнь… – Он качает головой. – Это мой брат. – Он снова переводит взгляд на Тарсуса. – Мой брат, который предал меня. Мой брат, который бросил своего возлюбленного родича гнить. – Он крепче вцепляется в волосы Тарсуса и тянет сильнее. – Мой брат, который хотел быть единственным ребенком.
– Я не…
– Что не?
– Я не хотел умирать, – жалобно ноет Тарсус. – Он сказал, что убьет меня, если я не подчинюсь. Но если пойду навстречу, имя Валий-Рат будет жить. Мать и отец скончались. Я не знал, как поступить.
– Конечно не знал. Тебе нужен я, – успокаивающе говорит Аполлоний. – Тебе нужен твой большой брат. – Он отпускает волосы брата и нежно гладит его по голове. – Ты слишком долго был один. А нужно было принимать решения… К какому ужасному одиночеству привело тебя честолюбие!
Тарсус закрывает глаза, отдаваясь прикосновениям брата.
– Прости…
– Понимаю.
– Если бы я мог все вернуть…
– Конечно. Но многое надо исправить. Потребовать фунт мяса. – Он поглаживает Тарсуса по лицу. Глаза младшего, полные слез, распахиваются в ужасе. – Нет, не у тебя, брат. Нас осталось всего двое во всех мирах. Что за радость будет наблюдать за возвышением нашего дома, если я останусь один? Я прощаю тебя, мой дорогой. – Тарсус, кажется, не верит, но Аполлоний наклоняется и поцелуями убирает слезы с лица брата. – Я прощаю тебя, Тарсус. За твои грехи. За твою природу. За все.
Тот заливается пьяными слезами.
Эта сцена не греет мое сердце. Она демонстрирует отвратительную, гнилую сущность этой семьи. Я чувствую себя замаранным оттого, что нахожусь здесь с ними и дышу тем же воздухом, и больше всего на свете мне хочется покончить с этим. Хочется быть дома с семьей, чувствовать подлинную любовь, вместо того чтобы смотреть, как эти извращенцы ткут перед нами гобелен из доминирования и жестокости. Бедный Тактус. Был ли у него хоть малейший шанс?
Севро явно тошнит от этой картины, и у меня разрывается сердце: я увел его так далеко от его девочек, от Виктры в эту яму со змеями. Возможно, Виктра была права и мне следовало оставить Севро. Тогда ни на его, ни на моих руках не было бы крови Вульфгара, и нам не пришлось бы делить воздух с этими людьми.
