– У меня уже есть, – говорит она, вытаскивая из-под куртки мой «всеядный» и пристраивая его на колено.
Спусковой крючок на фиксаторе. При виде своего пистолета я улыбаюсь.
– Сбежала от черных. Каким-то образом не дала республиканской разведке спустить с себя шкуру заживо. Теперь сидишь тут с пистолетом. Должно быть, и вправду магия.
– Эфраим… – начинает Лирия.
– Можешь звать меня Филиппом, если тебе так проще.
– Иди в шлак!
– Оригинально. – Я откидываюсь на спинку кресла и закидываю ногу на ногу. – Ну и что дальше? Ворвутся коммандос и потащат меня в камеру для допросов? Меня нарежут на кусочки, чтобы вручить их Жнецу, когда он вернется домой? Или это будут химические пытки? Экспериментальные? Запрете меня в голографическом симуляторе на относительное столетие? Или я получу подводный билет в один конец до Дипгрейва?
– Что дальше? Ты скажешь мне, где дети, – говорит Холидей. – Потом скажешь, кому ты их продал. Что тебе известно о розовом с тростью. И как нам их вернуть. Ради твоего же блага я надеюсь, что ты знаешь достаточно, чтобы избежать обвинения в измене.
– К счастью, смертной казни больше нет, – говорю я.
– Мы можем сделать исключение.
– Как благородно!
Холидей подается вперед:
– Эфраим, тебе придется привыкнуть к мысли, что остаток своей жизни ты проведешь в камере. А вот насколько велика она будет, зависит от того, что ты мне скажешь.
– Холидей, а ты слишком много времени провела в армии. Нельзя так обращаться с человеком. Загонять его в угол и лишать всяческой мотивации к диалогу. Помнишь Одиннадцатый легион? Золотых василисков? Ты была там.
Она помнит.
– Что будет, если окружить вражеский отряд, не оставив ему возможности отступить или сдаться? Они будут драться насмерть. А это плохо для всех. Они же оказались в ловушке за той дамбой. Помнишь, мы просто продолжали в них стрелять? Потратили восемь часов, чтобы убить пятьдесят тысяч человек, потому что не хотели сносить дамбу бомбами. Кто же знал, что это займет так много времени? Мне никогда после этого не доводилось смотреть в лицо Жнецу. Но ты-то его видела. Ему как, понравилось?
– Это не игра, Эфраим, – говорит Холидей. – Если ты настолько ненавидишь жизнь, что хочешь умереть, – милости прошу. Я угощу тебя пулей. Но не тяни за собой двух ни в чем не повинных детей.
– Неповинных? Все так и швыряются этим дерьмом. Их втянули в игру собственные родители. Не надо было отправлять их на государственные мероприятия. Не надо было выставлять их напоказ как образчики прогресса. Но они это сделали. Они превратили детей в мишени, не я. Как ты думаешь, сколько маленьких детей умерло во время битвы за Луну? Я видел целые кварталы, уничтоженные лучевым оружием дома Валий-Рат. Школы, превращенные в пыль термическими боеприпасами с клеймом республики. Мертвые дети – разменная монета войны. Не надо приходить ко мне и ныть из-за того, что мужчина и женщина, начавшие все это, не хотят платить из своего кармана, как платят все остальные.
Я никогда еще не видел, чтобы Холидей смотрела на меня с таким отвращением.
– Что с тобой случилось?
– Жизнь. То же самое дерьмо, что случается со всеми.
– Тригг плюнул бы тебе в лицо, если бы сейчас был здесь.
– Что ж, он умер в твое дежурство, не в мое.
Холидей смотрит на меня беспомощно, словно я дал ей пощечину.
Каждый раз, когда мы встречались на день рождения Тригга, эта правда невысказанной висела между нами, словно оружие гарантированного взаимного уничтожения. И теперь, озвучив ее, я ощущаю во рту вкус пепла. Вот так вот использовать Тригга как оружие – это полнейшее извращение памяти о нем, его значения для нас обоих. Но он повсюду следовал за сестрой. А она привела его на смерть из-за того, кто даже не помнит его имени. Холидей не может смотреть мне в глаза. Но Лирия качает головой:
– Это несправедливо, сам знаешь.
– Прибереги свое красноречие для других случаев, дорогая. Ты всего лишь маленькая девочка, воображающая себя героиней. Ты ничего не знаешь обо мне.
– Верно. Не знаю, – говорит Лирия. – Ты изрядно потрудился, чтобы до меня это дошло. Но я знаю, что моя мама умерла в шахтах от рака. Он сожрал ее легкие. Папа думал, это его вина, ведь он не сумел достать нужные лекарства. Я видела, как горе постепенно убивало его. И к тому моменту, как мы выбрались из шахт, он на самом деле был уже мертв. Он ненавидел все вокруг – небо, весь мир, – потому что мама этого видеть уже не могла. Думаешь, она хотела бы такой жизни для человека, которого любила?
– Откуда мне знать? Я никогда не был рабом.
