Когда я ударил герцога, адреналин заглушил тошноту. Но теперь она возвращается в сопровождении ужасающих картин расправы. Лучше не думать, что со мной сделают герцогские прихвостни… Я не смогу продержать его два часа так, чтобы они ничего не заподозрили. Они поймут, что я захватил его, переведут куда-нибудь или убьют детей, а потом заставят меня пожалеть, что я вообще родился на свет. А значит – долгой спокойной ночи Вольге. Я оглядываю комнату, полную ворованных ценностей и грохочущей музыки, и смеюсь. Пошло все в шлак!
– Что тебя так насмешило, черт возьми? – раздраженно спрашивает Холидей.
– Жизнь. Как и всегда, – вздыхаю я, понимая, что скоро умру и что примирился с этим несколько часов назад. Но, возможно, я сумею вытащить отсюда маленьких гаденышей и Вольга выйдет на свободу. Возможно. – Если надо выйти из игры, Холи, лучше сделать это стильно.
– Эфраим…
– Скажи своим уродам, чтобы летели быстрее. – Я заставляю себя улыбнуться. – Увидимся.
Я завершаю разговор. Герцог все слышал. Похоже, он пришел в себя – если не физически, то морально.
– Почему…
– Где дети?
Он плюет в меня кровью. Я стираю плевок с лица.
– Сидеть! – Держа его под прицелом «всеядного», я беру со стола пилу для костей. Ее лезвие сделано в виде остроугольного треугольника. – Ну и как это работает?
Я щелкаю включателем. Пила вспарывает воздух с негромким жужжанием. Над зубцами светится прижигающий лазер.
– Ты, крыса…
– Извини, жулик, тебя не слышно. Говори громче!
– Горго!
Музыка из аудиосистемы заглушает его голос. Но я все равно отвешиваю ему оплеуху и дополнительно включаю плейлист на датападе, чтобы крики не услышали за пределами комнаты. Я нагибаюсь к уху своего пленника и кладу его правую руку на стол.
– Ты убил одного из моих людей. За тобой должок, герцог.
Он смотрит на меня:
– Убей меня – и королева спустит с тебя шкуру заживо! Я герцог синдиката!
– Где дети? – (Герцог молча смотрит на меня, в глазах плещется безумие.) – Что ж. Пора взыскать долг.
Я опускаю пилу на его запястье. Она дрожит у меня в руках, когда крохотные зубчики рассекают плоть и кость. Лазер прижигает капилляры, запечатывая их, и кровь шипит. Герцог бьется, пускает слюни и кричит, как мои друзья много лет назад. Оттого что сейчас я по другую сторону от орудия пытки, душераздирающие вопли не становятся приятнее. Я закрываю ему рот ладонью.
– Тсс. Ты не создан для такой боли, – говорю я ему на ухо. – Ты слишком остро все ощущаешь. Твои нервы чересчур чувствительны. В честном признании нет стыда. Где дети?
– В хранилище, – скулит герцог.
– Где это хранилище?
– Двумя этажами ниже. Восточное крыло.
– Какой код?
Он колеблется.
– У вас осталась всего одна рука, сэр герцог, – говорю я.
– Там биометрия. – У него стучат зубы. – Голос и сетчатка.
Вот дерьмо! Была ставка на то, что он будет держать детей где-нибудь поблизости, как часть своей коллекции, но я неправильно его оценил.
Герцог замечает, как я что-то прикидываю в уме.
– Я тебе нужен.
– Тут ты прав. Хранилище кто-нибудь охраняет?
– Нет. Для того оно и создано.
Я отпускаю его, и он прижимает руку к груди, поскуливая от боли.
– Ну тише, тише, – говорю я. – Дай я посмотрю.
Он нерешительно показывает мне руку, а когда я наклоняюсь, чтобы взглянуть на повреждения, бьет меня чем-то длинным и острым, выскочившим из-под кожи левой руки. Я в последний момент успеваю повернуть голову. Клинок проходит мимо горла, но пронзает скулу, скрежещет по верхним правым молярам и втыкается в десну. Герцог поворачивает его. Я вскрикиваю и отшатываюсь, а он пытается вырвать клинок и ударить еще раз. Я хватаю опустевшую винную бутылку, размахиваюсь – и она попадает в правую скулу герцога, проламывая хрупкую кость. Он вскрикивает и валится на пол, содрогаясь от шока.
Я вытаскиваю клинок из десны, шипя, когда он проезжается по зубам, а потом выходит из щеки. Подкожный нож. Я бросаю его на пол. Изо рта у меня течет кровь. Герцог отползает от меня; лицо его окровавлено, культя правой руки сочится кровью из-под обугленной кожи.
Я хватаю его сзади за халат и поднимаю. Он легкий как перышко. Я тычу пистолетом ему под челюсть.
– Только попробуй еще что-нибудь выкинуть, и я отстрелю тебе голову с корнями, – говорю я, булькая кровью. – Ты отводишь меня к детям. Я ухожу с ними, а ты возвращаешься к прежней жизни. Ты меня понял? – (Он смотрит на меня безумными глазами. Я даю ему пощечину.) – Ты меня понял, герцог? – (Он кивает.)
Я волоку его к двери. Не понимаю, как я убедил себя, что все пройдет гладко. Поверить не могу, что положился на план, сводящийся к вызову «тяжелой артиллерии».
Испытывая безграничную ненависть к себе, я отрываю лоскут от своей рубашки, скатываю и сую в рот, прижимая к ране. На глаза наворачиваются слезы.
