Лиаго, похоже, совершенно согласен с моим народом. На его лице больше морщин, чем было у моего отца на костяшках пальцев. Сплошь расщелины, и борозды, и кустики клочковатых волос на щеках – все как положено. У него вытянутый подбородок, а макушку венчают седые пряди, напоминающие перья. Ловкие пальцы ощупывают основание стройного ярко-оранжевого цветка. Лиаго не слышит воя чайника на маленькой электрической плитке.
– Доктор Лиаго!
– Лирия! – Он резко оборачивается. Странное техническое приспособление, закрепленное на голове прозрачной пластиковой лентой, закрывает его правый глаз, уморительно увеличивая зрачок. – Юпитер всевышний, ты напугала меня до полусмерти! Зачем так подкрадываться!
– Вовсе я не подкрадываюсь. Вы просто глухой, как камень.
– Что-что? – Доктор не ждет ответа. – Вы, молодые, легки на ногу. – Он окидывает меня взглядом с ног до головы. – Но это ненадолго. Ты выглядишь все более пухленькой с каждым днем. – Он переходит на раздражающий заговорщический тон. – Нашла ключ от кладовок, а?
– Слуги говорят, что вы чокнутый, как мешок с котами, – бормочу я еле слышно. – И что ваша голова завидует вашим ушам, потому что они украли все ее волосы.
– Что-что?
– Я спросила: может, вам чая налить? – умильно говорю я.
– Чая? – Его глаза расширяются. – Да. Я собирался его выпить. Видишь ли, я люблю пить его очень горячим. И себе тоже налей. Это мой любимый зеленый чай из Ксанта-Дорсы. С Марса, как и мы. Ты же любишь чай?
– Я пила чай с вами четыре раза.
– В самом деле? Ну да, конечно. Это было испытание. – Доктор проницательно смотрит на меня, но я готова поспорить на пару хороших ботинок, что он размышляет, какой джем ему намазать на утренний тост.
– Сегодня не могу составить вам компанию, – вздыхаю я. – Бетулия меня выпорет. У меня есть дополнительные обязанности.
– Чушь! Она тебя совсем загоняла. Удели мне минутку. – Доктор подмигивает. – Она питает слабость к старому Лиаго. Я могу даже избежать наказания за убийство.
На самом-то деле все наоборот. Это Лиаго без ума от старой розовой, как влюбленный бурильщик, и посылает ей цветы, созданные специально для нее. На тебя бы это подействовало, Ава. Личные цветы. Я отпускаю Софокла с поводка, чтобы он освоился, обнюхал пол, и подаю Лиаго чай. Мимоходом любуюсь своим отражением в сверкающей серебристой поверхности одной из медицинских машин. Мои щеки действительно округлились. Вообще-то, неплохо.
– Что это? – спрашиваю я, указывая на цветок, над которым склонился Лиаго.
У растения пепельно-белый тонкий стебель. Бутоны в форме танцующих людей окрашены в темно-фиолетовый цвет.
Доктор с любовью смотрит на цветок:
– Это? О дорогая девочка, это моя гордость и радость. Мне потребовалось тринадцать лет, чтобы усовершенствовать гибкое изящество ее генетического кода. Да что там, вся жизнь отдана этим исследованиям. Вот почему моя оранжерея в Зефирии завалена ранними вариантами. Это память о женщине, которую я когда-то знал.
Я наклоняю голову и приближаюсь к растению.
– Она чудесна.
– Она ядовита, – говорит доктор. Я не отшатываюсь, и он улыбается мне. – Я создал ее так, чтобы она улавливала кинетические реверберации в воздухе. Попробуй прикоснуться к ней осторожно.
– Насколько она ядовита? Я могу заболеть? Или покроюсь сыпью?
– Сыпью? Ха! Смерть – вот ее расправа. – (Теперь я вздрагиваю.) – Ты не доверяешь старому Лиаго?
– Мое доверие не превышает расстояния, на которое я могла бы вас отбросить.
– Что-что?
– Сперва вы, док.
Лиаго очень осторожно, одним пальцем касается стебля. Бледный мясистый наружный слой переливается от индиго до темно-фиолетового. Растение выгибается под его рукой, словно кошка, которую чешут за ухом. Софокл наблюдает за этим с пола, склонив голову набок.
– Она призывает к мягкости, – говорит Лиаго. – А вот если резко ее схватить…
Он берет из остатков своего завтрака кусок ненарезанного огурца и тыкает им в растение. Из основания бутонов-танцовщиц выскакивают маленькие шипы, и огурец начинает съеживаться и чернеть, наполняя комнату гнилостным смрадом. Софокл пятится.
– Смерть клеток! – провозглашает доктор.
Я смеюсь с искренним восхищением:
– Здорово! Как вы ее назвали?
– Нюксакаллис.
– Это латынь? – вздыхаю я.
– Название означает «ночная лилия».
Он погружается в свои мысли. Я бы спросила его, кто эта женщина, но распознаю боль на его лице. Может, поэтому я так и люблю старого нетопыря. Он единственный во всем поместье Телеманусов, кто не прячет своей печали, поселившейся в глазах. Все остальные играют в игры.
– Так ты принесла мне очередной образец? – спрашивает доктор мгновение спустя. – Давай посмотрим.
Он открывает пластиковый контейнер и с удовлетворенным видом глубоко вдыхает запах экскрементов, потом выскальзывает из теплицы к маленькой серебристой машине в его лаборатории. Я следую за ним. После того как образец помещен внутрь, на маленьком голографическом проекторе отображаются числа и символы.
– Что это? – спрашиваю я.
