Все заканчивается так же быстро, как началось. Будь это заговор центра, Ромула и всех нас скосили бы от двери. Быстро и чисто, с возложением вины на других, дабы это принесло дальнейшую пользу, – так расправлялась с соперниками моя бабушка. Так она велела мне разбираться с моими.
Серафина входит в зал с копейщиками матери в тот момент, когда ее отца выводят. Она с глубокой печалью провожает его взглядом. Дидона склоняется над мертвыми золотыми, обмакивает палец в кровь каждого и проводит им по своему шраму – принятый на окраине знак уважения.
– Проследи, чтобы их отправили в пыль со всеми почестями, – говорит она своему копейщику. Затем поворачивается к дочери. – Серафина…
Женщины обнимаются.
– Скажи, что ты нашла его.
– Нашла. Ты мне говорила, что никто не пострадает.
– Диомед… – Дидона пожимает плечами, как будто это все объясняет.
Я встаю и прячусь за колонну. Кассий нерешительно присоединяется ко мне.
– Может, попробовать еще раз? – спрашиваю я.
Кассий кривится:
– Дай угадаю. Ты хочешь поговорить. Давай. Используй свой серебряный язык.
– С удовольствием.
Мы вместе выходим из укрытия. Женщины поворачиваются к нам. Солдаты Дидоны кидаются вперед с клинками наголо. Нас с Кассием снова бросают на колени.
– Ну вот мы и добрались до сути, – бормочет Кассий, когда его хватают за волосы.
– Бесславные гахья, – со смехом произносит Дидона. – Прячутся, как мыши.
Я смотрю на Серафину:
– У нас до сих пор не было возможности представиться. Я Кастор Янус. Это мой брат Регулус. Рад наконец-то познакомиться с вами. А теперь, если учесть, что я избавил вас от участи стать обедом из трех блюд для черных, не слишком ли грубо будет с моей стороны попросить вас о возможности вымыться?
– Они спасли мне жизнь, – весело говорит Серафина.
– Спасли тебе жизнь? – раздраженно переспрашивает Дидона. – Я не посылала тебя туда, будь ты из тех женщин, которых требуется спасать. Но все же… Добрые люди, поверить не могу, что мой муж не выказал вам должного гостеприимства. Мужчины окраины бывают так тупы! Прошу вас извинить его и позволить мне загладить оплошность.
Она приказывает своим людям расстегнуть наши намордники, достает из кармана на доспехах пакет из фольги с вафлями и ломает вафлю пополам, чтобы отдать нам. Она вкладывает кусочки нам в рот, но мы слишком обезвожены и не можем их проглотить, пока ее люди не подносят к нашим потрескавшимся губам фляги с водой.
– Отныне вы мои гости. А гостям не нужно становиться на колени.
Мы несемся над бурным морем. Над Атлантикой бушует шторм, вздымая гороподобные волны, увенчанные пеной. Завывая от радости в интерком, Севро ведет свою эскадрилью через стену воды. Они похожи на морских львов. Их скафандры-скарабеи маслянисты, влажны и блестящи; упыри вьются над бурлящей водой и мчатся сквозь нее. Красные маячки мигают на каблуках гравиботов.
Я ныряю в волну – справа от меня Тракса Телеманус – и взмываю обратно к темному небу.
Положение изгоя, пребывающего вне закона, приносит ощущение освобождения. Октавия была права. Легитимность и власть сопряжены с тяжким бременем. Но и обретенная мной свобода тоже тяжела. Убив Вульфгара, я разжег в республике лесной пожар, который настроит общественное мнение против войны и моей жены. Даже неподкупный Караваль жаждет моего ареста. Весь последний месяц мы отсиживались на заброшенной военной базе в Гренландии, готовясь к этой миссии. С узкой и слишком короткой койки в казарме я смотрел, как Мустанг говорит речи в сенате и отбивается от призывов к импичменту. Если бы она лично не вызвала Вульфгара и его рыцарей в свое поместье, ее лишили бы должности. А так она все же держится.
В бледном свете старого голографического экрана Виргиния выглядит такой чистой, такой безупречной, что смерть Вульфгара ложится на мою душу тяжким бременем. Не могу отделаться от ощущения, что я и жену запятнал кровью хорошего человека. Перед своими людьми я изображаю шутливую уверенностью. Многие из них знали Вульфгара… Но по ночам, когда над бетонным бункером воют ветра с моря, меня терзают демоны, которыми наградил меня мир. И еще сильнее – те, которых сотворил я сам. Я могу заснуть лишь под звук голоса жены.
Говорят, каждая республика стремится сожрать своих героев. Мол, это естественный процесс. Я всегда думал, что моя республика – исключение. Теперь же медные и алые ведущие новостей, некогда возражавшие против того, чтобы лорд-комендантом был черный, сделали из Вульфгара мученика. Они ратуют за мою поимку, называют меня угрозой миру. Поджигателем войны. Когда-то полезным, но теперь превратившимся в помеху. Это ранит меня, но не настолько сильно, как Севро. Он винит себя в смерти Вульфгара и замыкается в себе, в отсутствие семьи становясь угрюмым. Мне кажется, он боится, что его дочери поверят тем, кто нас осуждает.
Возможно, мы станем вечными изгоями.
