— Вот любите вы все перекручивать, мой мальчик. — фыркнула тетушка, впрочем, смешливо. Видимо, представила себе сценку живо и ярко.
— Овсянка, мэм, — развел руками Лев. Отчего теперь уже засмеялись все за столом.
Так завтраки у них и протекали.
Хотя, конечно, Лев Николаевич не нанимался тамадой, а потому частенько помалкивал. Ибо на таких приемах пищи постоянно что-то обсуждали, в том числе дельное, ибо вечером могли быть гости… да и даже в обед. А завтрак проходил в тесном семейном кругу, как правило.
Но не всегда.
Вот как сейчас — распахнулась дверь, и вошедший дворецкий доложился:
— Прибыл Николай Иванович Лобачевский.
— Зови! — почти мгновенно сориентировалась Пелагея Ильинична. — И передай срочно поставить еще приборов.
Несколько минут спустя в столовую вошел гость.
Среднего роста, худой, серьезный, даже какой-то мрачный, хотя глаза горящие, словно бы он чем-то был болен. Топорно поздоровался, несколько растерявшись. И Юшкова пригласила его позавтракать вместе, чем вызвала в нем еще большее смятение. Он, видимо, не ожидал явиться к столу.
— Я вам посылала столько приглашений, — покачивая головой, сетовала Пелагея Ильинична. — Отчего же вы, Николай Иванович, избегаете визитов к нам?
— Мне сложно даются такие встречи и в них крайне неловок, — осторожно ответил Лобачевский, все еще смущенный оттого, что невольно попал на завтрак.
— Но вы все же нас навестили.
— Из-за вашего племянника, — ответил он, повернувшись к молодому графу. — Судя по устному описанию именно вы Лев Николаевич. Это так?
— Все верно. Карл Генрихович показал вам мои заметки?
— Да. Собственно, из-за них я и прибыл.
— А когда вы с заметками ознакомились?
— Сегодняшним утром.
— Как интересно, — произнес Лев Николаевич, многозначительно уставившись на тетушку. Та смутилась, но развивать тему не стала, как и сам племянничек, поймавший ее на вранье.
— Что-то не так? — нахмурившись, осведомился Лобачевский.
— Неделю назад из книжной лавки при университете мне доставили журналы для чтения. Бесплатно. На месяц. Сославшись на то, что вас мои заметки заинтересовали и вы дали такое распоряжение. Впрочем, вряд ли эта история стоит вашего внимания. Насколько я понимаю, это шалости юных прелестниц.
На этих слова дядюшка хохотнул в тот момент, когда отпивал чай. Рот на замке он удержал, опасаясь все вокруг забрызгать, но вот из носа пару струек вылетели ему обратно в чашку.
— Ох, простите меня, — промокая лицо салфеткой, произнес он, озорным взглядом поглядывая на племянника. В те годы юными прелестницами называли совсем молоденьких особ. Отчего упоминание в таком ключе Пелагеи Ильиничны и Анны Евграфовны выглядело очень смешно. Во всяком случае, в его представлении. Сам-то он порой супругу мог и старушкой назвать, если никто не слышал.
— Николай Иванович, — спешно попыталась сменить тему тетушка. — Что же такого было в заметках моего племянника, что вы, бросив все, прибыли к нам в гости?
— Мне хотелось бы узнать, чьи они на самом деле.
— Не могли бы вы уточнить вопрос? — равнодушно поинтересовался молодой граф.
— Откуда вы их взяли?
— Они прямо проистекали из того, что было написано в вашей работе, — пожал плечами Лев Николаевич. — Следовательно, я взял их у вас.
Лобачевский нехорошо прищурился, смотря прямо и пытаясь продавить дерзкого юношу. Но тот легко выдерживал эту игру, не испытывая никакого дискомфорта. Все ж таки личность внутри молодого тела сидела куда как опытная и повидавшая некоторое дерьмо. От кровавых ужасов во время полевых командировок на заре своей карьеры, то сурового прессинга в кулуарах, под ее закат.
Наконец, поняв, что так он ничего не добьется, Николай Иванович перешел к опросу. Лев Николаевич отвечал. Его образования вполне хватало для того, чтобы отвечать собеседнику по существу, не называя имен и формул. То есть, описывая сущность явлений или принципов.
Так и беседовали.
Сначала об издании. Лобачевский вдумчиво прошелся по нему и не успокоился, пока не понял — визави действительно понимает, что там написано. Потом «поработал» с тезисами самого Льва Николаевича, которые по ходу дела оказались изрядно дополнены. Например, молодой граф рассказал про псевдосферу, которая в известной степени описывает модель геометрии Лобачевского, а также про проективную модель Бельтрами и модель Пуанкаре, которые даже набросал на салфетках[1]. Выводя все это из того, что было в работе ректора. Да и более поздние вещи, связанные уже с многомерным пространством. Упомянул даже потенциальное подпространство, сиречь «варп» и «кротовые норы».
Николай Иванович не давил и даже не пытался.
