— И да, последний инструктаж. Если вы будете болтать, то я вас найду… или не я, что еще страшнее. — постучал кончиком шприца он по свеженькому тавру. — Это символ Хозяйки пепла. Так что, если совершите самоубийство или вас убьют — уйти за кромку не получится — вашу душу будут ждать. Когда выполните то, что обещали, я дам вам лекарство. Пилюли, которые будете пить в строгом порядке. Выполните все как надо — будете жить. С каждым годом усиливая свой шанс на спасение. Обычно срок очищения души от этого клейма порядка десяти лет…
Произнес граф и уколол бьющегося в припадке человека.
Стряпчий отрубился.
Даже всю порцию инъекции ввести не потребовалось в мышцу. Видимо, как стало жутко жечь, так он и поплыл на почве самовнушения.
Лев надел на его голову мешок и вышел наружу, где стоял бледный как полотно Федор Кузьмич. И молча ему кивнул, дескать, начинай. По предварительному уговору разговаривать было нельзя. Мало ли это Виссарион Прокофьевич все слышит и лишь притворяется?
Тот с ужасом в глазах кивнул.
Покладисто.
Очень покладисто.
Зашел внутрь и развил бурную деятельность. А ночью, ближе к рассвету, стряпчий очнулся в одной из сточных канав Суконной слободы Казани. В самом неприметном месте.
Старший городовой сделал все безупречно. В том числе и потому, что с нескрываемым ужасом косился на светящийся пузырек, все еще стоящий на столике. Он-то был совсем близко и слышал их разговор.
Рискованно?
Быть может.
Во всяком случае Лев Николаевич рассчитывал на свою практику алтарником у архиепископа во время проведения им служб. Это выглядело очень надежной броней от слухов разного толка.
Зачем все это?
Так тоже не секрет. Убивать просто так стряпчего не хотелось. Трупы деньги возвращать не умеют. А отпускать… да где же его потом искать? В лучшем случае, сбежит. Или того хуже — попытается наябедничать кому в Третьем отделении.
Старший городовой же… Он находился уже буквально в маленьком шаге от околоточного надзирателя — первого своего офицерского чина. И, как Льву показалось, стал увлекаться. Даже в чем-то борзеть. По чуть-чуть. Поэтому и его следовало бы припугнуть, но не прямо и на него не наезжая. Так, совсем немного, для профилактики…
А вообще, вся эта каша заварилась в ноябре 1843 года, когда граф получил письмо от своего троюродного брата Алексея Константиновича Толстого. Тот служил в Санкт-Петербурге и много чего видел.
Это он и описал.
И о чудо! Показания брата не совпали с тем, что докладывал стряпчий. Совсем. Особенно касаясь сделки на булавки, фишка которых заключалась именно в возможности быстро развернуть масштабное производство. И там, как ходили слухи, заплатили очень прилично. Метя не только и не столько в Россию и ее рынок, а желая шагнуть намного дальше.
Разумеется, слухи, это слухи.
Им верить попросту не здраво.
Однако подозрения это усилило. А потом, в ходе кое-каких проверок, и подтвердило. Документы же, взятые на самом Виссарионе и в его вещах, окончательно уверили в правоте подозрений. Воровал, мерзавец. Обманывал. Интриговал…
[1] Автор специально состав не указывает, чтобы буйные головы не применяли. Это вполне обычное и доступное вещество в России тех лет, которое для инъекций мало кому в голову придет использовать, надеюсь. При вводе внутримышечно вызывает сильное жжение и некроз тканей в месте введения. Дает временную слепоту, если не увлечься, потому что летальность наступает уже при весьма малых дозах.
Лев Николаевич с равнодушным видом сидел в кресле и смотрел на Виссариона Прокофьевича. Лицо его осунулось и посерело. Глаза горели каким-то безумным огнем, постоянно «бегая», словно пытаясь удрать с лица куда-то подальше. Да и он сам вел себя как загнанный, затравленный зверь.
Вот залаяла на улице собака.
Вдали.
Отчего сюда через окно долетело лишь эхо.
Лебяжкин же подорвался и спрятался за штору, где начал бубнить молитву.
— Вы, я вижу, неважно себя чувствуете, — произнес Лев Николаевич. — Ткани пока не начали отмирать? Некроз обычно сопровождается скверным запахом. Вы давно мылись?
— Я все принес! Все! — не то прошипел, не то прохрипел бывший стряпчий из-за шторы.
— Так покажите? Что вы прячетесь?
Он нехотя вышел и нервно озираясь подошел к столику. Открыл свой кофр и начал выкладывать деньги. Пачки ассигнаций.
— Здесь в пять раз больше того, что я получил за сделку по булавкам. А также взятка, полученная мною. И вся роспись до копейки.
— А списки?
Виссарион Прокофьевич достал толстую тетрадь.
— Вот. Здесь все. Никого не забыл. Все записал.
Лев Николаевич ее взял, полистал и с трудом удержал равнодушие на лице. Компроматов, конечно, не имелось. Ведь сведения без доказательств ничего не стоят. Однако сам факт определенных сведений на ряд высокопоставленных персон был крайне полезен.
