— Она старая. Очень старая. В былые годы отказ разделить с человеком пищу был верным признаком того, что ты против него что-то замышляешь. Например, хочешь убить или ограбить. С этим связаны старинные ритуалы гостеприимства. Не замечали? И у наших крестьян его можно приметить, и у горцев Кавказа.
— Но мы же живем в просвещенный век, — не унимался Герцен.
— Кто мы? Будьте уверены: пройдет лет двести, и на все наши просвещенные мысли потомки будут кривиться. Точно так же, как мы сейчас нос воротим от обычаев времен первых Романовых или даже Рюриковичей.
— Все течет, все меняется, — улыбнулся Герцен. — И я, пожалуй, с вами соглашусь. Мир за два века изменится невероятно.
— Вы так всегда чай пьете? — осторожно спросил Хомяков.
— По случаю. Но попросил я эту композицию подать из-за вас. Мне доводилось слышать, что вы увлекаетесь особым путем России. Соборность, мессианство и все такое. Это так?
— Да.
— Мне кажется, что для успеха вашего дела куда важнее не философские диспуты вести, а найти материальное воплощение идей. В этих заварных чайниках пять разных вкусов чая. Заметьте — без молока, которое перебивает любой вкус, превращая отвар в белесые помои. Здесь травы и ягоды. Попробуйте. Начните с этого чайничка. Да-да. К нему подойдет прикуска из тех трех вазонов.
— Это же вульгаризация[1].
— Это материализация. — возразил Лев Николаевич. — Приехал иноземец к нам. С чем он познакомится первым делом? С уборными и кухней. Именно в таком порядке. Вообще уборная, как бы это смешно не звучало, зеркало державы. Ибо они как микрокосмос отражают в сжатом, концентрированном виде всю суть проживающих здесь людей и их правителей. Их наличие, доступность и состояние. В целом.
— Во Франции ужасные уборные, но великая культура! — возразил Герцен.
— Ну какая может быть культура у народа с обосранной жопкой? — оскалился Лев. — Возразите мне, если сможете, но разве страна с чистыми и ухоженными уборными не станет производить позитивное и благостное впечатление?
— Вы замечательно освоили софистику, — вежливо возразил Александр Иванович.
— Театр начинается с вешалки, а страна с уборной, — развел руками граф. — Се ля ви. Впрочем, полагаю, вы не для этого пришли…
И они начали обсуждать геометрию Лобачевского. Собственно, официально ради научных открытий и успехов, совершенных в стенах Казанского университета, они и прибыли. Заявив, что готовят обзорные статьи для своих журналов.
Одна беда — им было сложно удерживаться в рамках темы.
Раз за разом, то и дело они сползали в политические аспекты, а то и откровенно острые вопросы…
— Трагедия 1825 года, увы, поставила крест на многих благих начинаниях… — в ответ на одну из реплик Толстого, произнес Герцен.
— Какая трагедия? — захлопал глазами граф.
— Ну как же? — удивился Хомяков. — Выступление зимой на Сенатской площади.
— А-а-а… этот провалившийся бунт? Да ну, — махнул он рукой. — Пустое.
— Отчего же? — напрягся Герцен. — Иные считают этих людей настоящими патриотами Отечества!
— А кто был выгодоприобретателем бунта?
— Что, простите? — не понял Хомяков.
— Кто с этого должен был получить выгоду? Не понимаете? Хорошо. Смотрите. Павла Петровича убивают в результате переворота. Кому это было выгодно? Кто получил с этого прибыток?
— Разве его убили? — удивился Хомяков.
— Апоплексический удар табакеркой, — язвительно произнес Герцен.
— Ох… я даже не слышал. Впрочем, продолжайте.
— Кому было выгодно его убийство? — повторил Толстой свой вопрос.
— Много кому. — серьезно произнес Герцен. — Он был тот еще тиран.
— О да! Тиран. — хохотнул граф. — Когда вы имеете дело с политическими вопросами, то всегда нужно смотреть — кому сие выгодно, а потом выбирать из числа тех, кто это мог сотворить. Обычно это ограничивает спектр подозреваемых до считаных единиц. И уже по их поступкам можно понять, кто именно из них совершил эту проказу.
— Так просто? — с язвительностью в тоне спросил Александр Иванович.
— Это совсем непросто. — невозмутимо ответил Лев Николаевич. — Для этого нужно как минимум трезво оценивать политическое поле и понимать экономические интересы тех или иных властных группировок. Так вот. Возвращаемся к Павлу. Потому как в той истории все предельно просто. Круг подозреваемых ограничен одним фигурантом — Лондоном. Потому как Павел присоединился к континентальной блокаде Великобритании, а у России был с ней самый большой торговый оборот. Более того — тесно связанный с флотом, что в Лондоне, конечно, терпеть не могли.
— Англичанка гадит, — фыркнул Герцен. — Это не ново.
— А вы, друг мой, англоман? — подался вперед граф.
— Нет, он я тепло отношусь к этой стране. Развитая и прогрессивная держава. Сильная промышленность. Высокая культура.
— Все так, вес так, — покивал головой Лев Николаевич. — А вы знаете, на чем основано их благополучие?
— На правильных законах и разумном устройстве общества.
— Вы серьезно? — расплылся в широкой улыбке Толстой.
— Более чем! И я не понимаю причины вашей реакции на мои слова.
