— Понимайте, как знаете, но лично я — просто боюсь с ним связываться. Те глаза… я их до сих пор помню. Представить не могу, чем можно так человека перепугать. Гончие Анубиса… Что это вообще за мерзость такая?
Собеседник его задумался.
В Европе уже несколько десятилетий существовала все возрастающая мода и интерес к Древнему Египту. Что находило свое отражение в архитектуре, мебели и ювелирных украшениях.
С каждым годом все больше и сильнее.
Кабалисты и мистики пытались вплетать эстетику Древнего Египта в свои работы. Литераторы вплетали эту эстетику в свои произведения. В салонах проводились тематические вечера. И прочее, прочее, прочее. А вся эта история… она действительно казалась странной, хоть и вписывалась в общую канву текущих увлечений.
— Анубис — бог смерти у древних египтян. — медленно произнес аноним. — Ума не приложу, как этот юноша в медвежьем углу мог быть с ним связан. Что вам удалось выяснить еще?
— Вот тут, — показал рукой Герцен, — на покойном стояло странное тавро. Оно являлось знаком какой-то Хозяйки пепла, к которой, судя по всему, его и должны были доставить гончие Анубиса. Во всяком случае, так я восстановил картину по разрозненным отзывам.
— Хозяйка пепла? Не праха?
— Не могу точно сказать. Это все в пересказе третьих лиц. А почему праха? При чем тут он?
— Вы совсем не следите за открытиями в египтологии? Зря, очень зря. Там много всего удивительного. Если я понимаю, то эта вся история напоминает аллегорию на посмертный суд. Анубис приводит покойного к весам, где его сердце взвешивается. Как-то это связано с Маат — богиней справедливости и правосудия. Хотя… ясности особенной в этом вопросе нет. Слишком мало мы пока что знает.
— Так это все правда…
— Александр Иванович, — серьезно произнес аноним. — Не делайте поспешных выводов. Этот бедолага спятил. Почему — мы не знаем. Связано это хоть как-то с этим юношей — тоже не известно.
— Связано. — решительно и порывисто возразил Герцен.
— Да с чего вы это взяли?
— Мы расспрашивали его. Он отмалчивался. Хотя по оговоркам было видно — его рук дело. И графиня Шипова тоже считает, что это он постарался.
— Вот как…
— Я очень ценю вашу помощь. Но прошу, пожалуйста, не будем касаться этого человека и тех, кто с ним связан. Разве в России мало всякой дряни?
— Пожалуй, вы правы. Не пишите ничего про него…
С этими словами аноним встал и не прощаясь ушел. А Герцен непринужденно положил руку на несессер, будто он его. И тут где-то совсем недалеко залаяли собаки, от чего Александр Иванович ощутимо напрягся. Да даже на его висках выступили капельки пота.
— Фараон! Фараон! — раздался где-то громкий мужской окрик.
Герцен вздрогнул и обернулся на него.
Там стоял незнакомый респектабельный мужчина и подзывал свою гончую.
В эти годы в Москве и вообще в крупных городах России подобного рода клички встречались довольно часто из-за растущего увлечения египтологией и египтоманией. Однако прямо сейчас оно было совсем так «к месту», что Александру Ивановичу даже слегка поплохело. И, если бы он не сидел, мог не устоять на ногах.
— Отче наш… — начал он на автомате читать молитву, перекрестившись и… тут замер, осекшись.
Ему вдруг припомнили слова Льва Николаевича про малолетних дебилов, которыми манипулируют и используют ради своих целей. И тот насмешливый взгляд. Словно бы даже в чем-то жалостливый, будто он смотрел на… этого самого человека с умственной отсталостью.
Герцен и раньше вполне осознавал определенную ангажированность этого мецената, и его это не тревожило. Мало ли? Почти все элиты в России имели подобное пренебрежительное отношение. Но сейчас его почему-то задело и заело. Александр Иванович собрался, поджал губы и направился на выход из Нескучного сада, собираясь пройтись по своим знакомым, окончившим учебу в Московском университете по профилю чистой математики. С тем, чтобы проконсультироваться, чтобы они ему разложили ситуацию с Остроградским, Лобачевским и всей той истории по кирпичикам, по косточкам…
Всего его внутри словно что-то крутило и распирало, не давая спокойно принять ситуацию и пожелание мецената. И если бы в этот момент за ним наблюдал отец главного героя из кинофильма «Адвокат дьявола», то он бы совершенно точно произнес:
— Определенно, тщеславие мой самый любимый из грехов[1]…
Великая княгиня Мария Николаевна вошла в салон Шиповой и жестом ее подозвала.
— Доброго вам вечера. До меня дошли слухи, что вы вернулись в столицу одна. Это так?
— Лев Николаевич отказался.
— Что значит отказался⁈ — округлила она глаза в недоумении, а потом ее глаза сузились в узкие бойницы и она прошипела: — Дословно, что он сказал?
— Что ему неинтересно. И что как только он начнет получать ощутимую прибыль от предприятия — он подумает над вашим предложением.
— Каков нахал! — даже как-то опешила Мария Николаевна.
— Прошу простить его, Ваше Императорское высочество. Здесь нет его вины.
— И как это понимать?
