Из всего сказанного Краммером Людвик сделал вывод, что в пятницу утром Ольга действительно едет в Швигов одна. Это решило все. К утру он бросил Краммера и около шести был на вокзале, чувствуя, как напрягает всю свою волю, чтоб не выглядеть пьяным. В поезде он сразу же уснул, проснулся только в Пльзени, там он зашел в вокзальный ресторан, выпил кружку пива и даже вздремнул, дожидаясь поезда на К. Только на свежем воздухе начал улетучиваться хмель. А вместе с ним, разумеется, и решимость.
«Вырву ее из когтей», — хвастал он ночью. Теперь это вдруг показалось ему смешным. Смешно также и то, что он тут. Он не должен был пить. Человек, вероятно, не должен столько пить. В редакции сегодня ему надо было сдать статью о Первом мая для праздничного номера. Где статья и где редакция? И где Людвик?
Он поднялся со скамьи, подошел к самой воде и долго смотрел на спокойную поверхность пруда. Вдруг им овладело неодолимое желание погрузиться в воду. Он снял пиджак, засучил рукава рубашки и спустился по ступенькам вниз. Решил хотя бы сполоснуть лицо. Но как только наклонился, у него закружилась голова и он едва не свалился в пруд. Умывался осторожно, одной рукой, а другой держался за перила.
Ночью все было ясно. Ему словно дали приказ: должен спасти Ольгу! В одно мгновение его пронзила жгучая боль. Ярость. Ревность. Уязвленное самолюбие. Бог знает, что это было. Теперь в нем уже снова ничего нет. Прогорела, остыла печь. Надо бы снова разжечь ее. Напиться. Пожалуй, он должен выпить чего-нибудь, чтобы в нем снова вспыхнуло пламя. Ведь он здесь, и вот-вот появится Ольга, встанет перед ним, а Людвик не знает, что скажет ей. Будет нести какую-нибудь чушь. Выжимать из себя одни только громкие слова. Шпион, катастрофа, безумие, опомнись… Ему надо бы уйти, пока еще есть возможность. Но на это у него уже недоставало сил.
Он растянулся на скамье и, тщетно пытаясь привести свои мысли в порядок, тупо смотрел на дом из красного кирпича.
В нижнем этаже под террасой — окно библиотеки. Там был рабочий кабинет Фишара. Второе широкое окно возле крыльца — это окно гостиной. Там есть камин, а посреди комнаты — массивная деревянная колонна. На террасу выходит стеклянная дверь из комнаты верхнего этажа. В ней висит хрустальная люстра, а на комоде стоят часы с колонками. За этой комнатой — апартаменты Марты Пруховой, затем Ольгина комната и комнаты для гостей. Маленькие, только для ночевки. К дому примыкает пристройка для прислуги, и возле нее — огород. Вилла эта влетела им в копеечку. Деньги! Вчера он ничего не тратил, за все платил Краммер. Это хорошо. У него в кармане сейчас порядочная сумма — получил аванс за статью о Первом мая. А, ладно! Какое уж там лирическое воодушевление! А Ольга тоже хороша. Поколотить ее следовало бы. Вот тебе, получай, ты, шлюха, вот тебе еще! А что ему, собственно, до нее? Любит ее? Пожалуй, только бесится из-за того, что досталась она не ему, а этому мерзавцу Смиту. Из-за того, что тот его обскакал, а она его, Людвика, предала.
Небо над ним голубое, глубокое, бездонное, такое же бездонное, как и его растерянность. То был не сон и не бодрствование. Он сознавал, что лежит на жесткой скамье, что в лицо ему светит солнце. И все же ему привиделся сон. Возница гонит коней и хлещет над их головой бичом. Щелк! Щелк! Перед упряжкой вдруг выросла каменная стена. Кони становятся на дыбы. Щелк! Щелк!
Видения продолжались, вероятно, всего лишь несколько секунд, возможно, это было затмение рассудка, возможно, обморочное состояние. Над ним шелестела осина, и издалека донесся гул мотора. Возвращалась Ольга. Он встал, набросил на плечи пиджак, плащ взял в руку и пошел ей навстречу. Она вышла из машины и смотрела на него все время, пока он шел к ней. Вероятно, она его не сразу узнала, ведь она близорука.
— Господи, откуда
— Сам толком не знаю, — сказал он. — Но раз я уж здесь, то хотел бы с тобой поговорить.
Ольга подняла брови. Это было знакомо. Заменяло вздох и значило «опять». Она посмотрела на часы.
— Ты намереваешься остаться здесь на ночь?
Людвик пожал плечами.
— Но завтра утром уедешь, — сказала она.
— Как прикажешь.
Она отворила дверь в библиотеку.
— Потом спущусь сюда, — сказала она.
