В тот самый момент, когда Людвик встретил утром на лесной дороге Ондржея, он понял, что Ондржей именно тот человек, который ему сейчас больше всего нужен. Это было невероятно и все же вполне естественно, что именно с ним он встретился в этот час. Людвик знал, почему он убежал из Швигова, но не знал, куда бежит и где укроется. Позади не было ничего, но и впереди тоже не было ничего. Если же он о ком-нибудь думал, то это был Ванек. Сегодня же, как вернется в Прагу, он пойдет к нему. Он готов подвергнуться его несентиментальному воспитанию. Но он не дошел до Ванека. На его пути оказался Ондржей. Деятельный, радостный, счастливый.
— Это Людвик, Мария, — представил он его. — Людвик Янеба. Мы с ним и Франтишеком вместе бежали…
Людвик снова бежал. Снова ему нужен Ондржей, чтобы поднять его с земли, дотащить до тепла, до безопасного убежища. И все же еще месяца два назад он думал, что никогда уже ему больше Ондржей не понадобится. Что с ним ему не о чем говорить. Казалось ему, что Ондржей не понимает сложности жизни. Его, Людвика, жизни…
Он присоединился к ним, когда Ондржей предложил отвезти его после обеда к поезду. Ему стало вдруг как-то необыкновенно хорошо. Да, вот это-то он и искал, казалось ему. Простую и ясную жизнь Ондржея. Когда потом он сидел с ними за столом и ел копченую колбасу с хлебом, у него было такое ощущение, словно он перебежал в другой окоп, к своим. Тепло и безопасно. Он свободен. Попытался рассказать Ондржею о себе. Конечно, впопыхах. Только факты. Но факты вдруг оказались слишком мелкими, не было в них ничего примечательного. Но то, что было важным и основным, как раз и скрывалось за этими фактами. То, что происходило в душе Людвика. То, что происходило в душе Ольги, в душе Краммера, — все это крылось в неуловимой атмосфере Ольгиной квартиры.
— Одним словом, в тебе этого нет, — заметил Ондржей.
— Чего?
— Не знаю, — сказал Ондржей. — Но в ней я с самого начала чувствовал врага.
— А что бы ты сделал на моем месте? — спросил он Ондржея.
— Никогда бы я не оказался в таком положении, в каком оказался ты. Но знаю, что хуже всего ничего не делать. Не видеть. Пока же перестань по крайней мере жалеть ее.
Он уже не жалеет. Не стоят они его жалости. Ни Краммер, ни Ольга. Короче говоря, прошлого уже нет. Он отбросил его. Возможно, что оно живет еще за стенами этой пристройки, но Людвику казалось, что оно сейчас где-то бесконечно далеко. Когда-то он прочел где-то, что человек не может убежать от прошлого. Он бежал от него. Чувствовал себя свободным до того момента, пока не узнал, что приехал Шмидтке. С этой минуты его одолело беспокойство. И чем дальше, тем все более нетерпеливым он становился, словно чуял опасность.
— Хорошо бы поскорее уехать, — сказал он.
На пороге комнаты появился Рознер в чистой рубашке. Ондржей встал, чтобы закрыть его чемодан. Это ему не удалось. Тогда он попытался стянуть его ремнем. Мария стояла с несчастным видом над ворохом бумаги и рознеровского старья.
— Надо бы сжечь это, — сказала она.
— Все бы здесь поджечь! — засмеялся Ондржей. — Не знаю, то ли им помочь попасть в тюрьму, то ли пусть идут ко всем чертям.
— Пусть идут ко всем чертям, — сказал нетерпеливо Людвик и стал искать свой плащ.
В эту минуту в коридоре послышались шаги и голоса, вслед за тем раздался стук.
Рознер, который стоял поближе к двери, открыл ее. На пороге появились Ольга с Краммером, а за ними Шмидтке.
— Мария! — воскликнула Ольга, голос ее был полон сердечности. — Я не могла прийти к тебе раньше.
Она подошла к Марии и попыталась было обнять ее. Но Мария, смутившись, робко протянула ей руку и немного испуганно отшатнулась назад.
Краммер ввалился сюда, как к старым знакомым.
— Мы пришли пригласить вас на вечеринку с иллюминацией и бенгальскими огнями, — затараторил он.
Он всячески старался изображать дружелюбие, веселость и беззаботность. Людвик, однако, сразу же понял, что это игра. На Краммера это не похоже.
Маленькая кухня сразу заполнилась людьми. Людвик сидел на стуле за столом, у плиты стояли Мария с Ольгой, старик Рознер отошел к двери, ведущей в спальню, Краммер уселся возле окна за спиной Людвика на старой оттоманке, Шмидтке продолжал стоять у двери, опираясь на притолоку.
— Мы уезжаем, — сказал Ондржей и поставил чемодан Рознера перед собой на стул.
Наступило молчание. Никто не двигался, это было похоже на живые картины в любительском спектакле; Людвик чувствовал на себе взгляд Шмидтке и не отваживался поднять на него глаз.
— Мы были бы очень рады, если бы вы приняли наше приглашение, — сказал Шмидтке.
— Правда, — настаивала Ольга. — Я с таким удовольствием поболтала бы с тобой, Мария. Боже, сколько лет…
Людвику было ясно, что они разыгрывают комедию. Но он не знал, для чего они ее разыгрывают.
— Оставьте нас в покое, — пробормотал Ондржей.
В его словах чувствовалась нескрываемая враждебность. Шмидтке взглянул на Людвика, и тот не выдержал его взгляда.
