А ночью он увидел сон. Как будто бы он спал, а после проснулся, но головы поднять не может, потому что кто-то схватил его за волосы и держит. Хан долго открывал глаза, а они не открывались. После он все равно их открыл и увидел, что над ним склонился кто-то в высокой княжеской шапке, отороченной волком. Лицо у этого человека было серое, и глаза серые, так же усы и борода, и даже губы и зубы. И вот что еще: зубы блестят, глаза блестят, а рот вот так от гнева перекошен – ну точно волк! И он хану что-то говорит, говорит очень зло, даже не говорит, а как будто клокочет!.. А после вдруг замолчал – и только смотрит, ждет. Аклан хотел вскочить, а не может! Потому что и на руках у него двое сидят, и так же двое на ногах, все очень крепкие – не шелохнуться. А этот…
Лесной брат, узнал его Аклан!..
Одной рукой опять схватил хана за волосы и запрокинул ему голову, а второй – ребром ладони – ка-ак рубанет по кадыку!..
…Хан очнулся и долго лежал, кровью харкал. Потом совсем затих. Лежал и думал: вот так сон! А потом вдруг слышит, что огонь шипит. Он подполз к огню и видит: это казан лежит в золе, днище копьем пробито. Хан весь затрясся и позвать хотел! Кричать!..
А не смог. Он тогда дальше пополз. Дополз до выхода, откинул полог, посмотрел наружу. А там ночь, вьюга, и следов уже не видно – все замело. И удальцы его лежат, все шестеро, наверное, порезаны, и их тоже почти замело. Завыл тогда Аклан, заныл, грыз руку, бился головой…
А за рекой опять колокола звонили. Ночь была темная, безлунная, и ветер выл – это там гуляла волчья свадьба.
А утром хан поднял орду и приказал идти обратно. Уньшие были рады, также и все остальные. Поэтому сразу пошли. Рыжий князь прибегал и руками махал и кричал, чтобы они не уходили, что он им еще больше даст, а, может, даже все уступит. Но Аклан так сказал:
– Нет, князь, уйду. Волка травить – это не волчье дело! – и ушел.
Шел – жег и грабил. Всех. Быстро шел! Князья за ним не поспевали. Так и ушел он в Степь, там, в Степи, и залег. А через год опять пришел, но уже не на Полтеск – на Русь. И вел его уже не Мономах, не Святополк, а ссаженные братья Святославичи – на Мономаха и на Святополка! Вот так оно с того и повелось – с легкой ромеича руки. Брат Изяслав, великий князь, потом гонял послов на Полтеск, говорил: «Брат, я не знал! Да кабы я тогда…» А ты молчал. А мог бы и сказать, что кому надо, тот всегда узнает. Вот ты тогда их почему еще под Менском встретил? Да потому что уже знал: идут они. Ибо был тебе от брата их, от Ярополка Изяславича тайный гонец с известием: «Они ведут на вас бурчевичей, волчью орду, ибо Владимир говорит, что волка можно только другим волком одолеть!» Да не сбылось: волки сошлись – и разошлись, у каждого свои угодья, и поэтому не мне ходить на Степь, и не зови меня, Владимир, не пойду! И…
Князь очнулся и открыл глаза. И, усмехнувшись, сердито подумал, что это очень хорошо, что он ничего такого там не говорил. Потому что какая теперь Степь, какие ходить, не ходить! Князь, не смеши людей, тебе всего два дня осталось! Твой путь закончен, ноги как колоды. Везут тебя к Ней на заклание. Вода черна. И берега черны. А вон тот курган, возле которого ты видел Буса. И это курган Микулы. Да, он креста не знал, зато Полтеск при нем славен был.
…А Изяслава – князь опять зажмурился – Изяслава положили в каменную раку и похоронили в храме Богородицы. Как про него тогда же было сказано, не без печали он прожил на этом свете и видел много всякого зла. И то! Два раза ссажен был! А после еще в третий! Всеслав, не удержавшись, улыбнулся и еще раз с радостью подумал: да, и в третий! И опять ты проморгал, змееныш! Всеслава ты всю жизнь боялся, Изяслав, и от него ты смерти ждал – ведь чуял же, что он выше тебя, и что не по тебе, а по нему стол Киевский, и оттого тебе и думалось: как только изведу Всеслава, только тогда буду крепко сидеть.
А вот не усидел! Да и не я, подумалось, был тебе, Изяслав, на погибель рожден, а другой. Но ты его и в мыслях не держал. И он, губитель твой, рос в твоем доме – сын младшего брата, изгой. Их было двое младших братьев Ярославичей, Владимировых внуков, – Игорь и Вячеслав, – и они оба рано умерли, но от обоих осталось по сыну: Борис от Вячеслава и Давыд от Игоря. И Давыд поначалу был тих, Давыд еще свое возьмет, он еще бросит нож меж братьями, но это когда еще случится! А вот Борис…
