Князь надел шапку, поправил ее – и пошел дальше, к кострам. Костров, против вчерашнего, явно прибавилось, а, может, даже и удвоилось. Значит, подумал князь, это вернулся Хворостень. Да и больше просто некому, потому что сыновьи дружины они бы ни за что в град не впустили. А на Хворостеня позарились! Думали, что он встанет за них. Любим же его уже сколько прикармливал?! С прошлого года! А он, пес, мимо кормильца шмыгнул – и сюда! Подумав так, князь радостно хмыкнул и даже оскалился. Он шел уже мимо костров, там все сразу вставали и так смотрели на него, будто он сейчас им что-то скажет – очень важное! Но он ничего не говорил, а только кивал по сторонам или рукой махал – мол, чего повскакали, садитесь! И то: чего только на свете не случается; жизнь – лес, блуждание. Слаб человек; ушел, пришел…
А вот и Хворостень! И этот не только вскочил, как другие, но еще и выступил вперед, загородил дорогу и – без поклона! – громко сказал:
– Князь!
Князь остановился, как будто удивленно посмотрел на него и сначала нараспев проговорил:
– А, это ты… – И тут же уже очень строго и быстро: – Где был три дня?
И тут любой бы сразу оробел. А этот даже не моргнул. Только ощерился, развел руками и сказал:
– А что тут говорить? Слаб человек.
Слаб, слаб воистину, подумал князь. А еще больше слеп! Вот ты, боярин, думаешь, что ты меня перехитрил. И думай! А я должен гнев на тебя показать, ибо все этого ждут. Ну, я и покажу! И князь громко сказал:
– Чего пришел? Не звали!
– Так я же говорю: слаб человек. Да зря я опасался, князь! Как шел, так и прошел, никто ко мне не сунулся. Бегут они. С чего бы это?!
И Хворостень опять ощерился! И никогда он не смеется – только щерится, гневно подумал князь. И в храме никогда его не видели! Да ходит ли он в храм? А есть ли на нем крест? Зимой было; Иона встретил его, плюнул и сказал…
Так на то и Иона, на то и поставлен, тут же подумал князь. Ионе души, а тебе мечи. И разве гнев советчик?! Князь еще раз осмотрелся, после будто даже считал в темноте – будто он что-то видел! – а после строго спросил:
– Всех привел?
– Всех! – сразу же ответил Хворостень. – Двадцать девять и я. Всего тридцать!
– Вот как! Это уже веселей! – сказал князь без всякого веселья. И так же грозно продолжал: – А завтра сыновья мои сойдутся, и они тоже приведут. И вот тогда уже мы с градом посчитаемся. За все! Вы думаете, мне вчерашнее забылось? Вы думаете, я…
Но вдруг защемило в груди и стало нечем дышать. Князь замолчал и ждал, когда отпустит. Еще подумал: гневаться нельзя…
Горяй вдруг выкрикнул:
– Вчерашнее? А нынешнее, князь?!
И они все разом зашумели! А, так вот оно что, понял князь и сразу поднял руку – они замолчали. И грудь отпустило, дышалось легко.
– Так! – строго сказал князь. – Был здесь Любим?
– Нет! – злобно ответил Горяй. – И никого сюда не присылал. Тогда я сам к нему пошел и все твои слова, как ты того желал, так я и передал – всё слово в слово!
– Так! Ну и что Любим?
– Смеялся, пес! Глумился! Какие, говорил, долги? Град ничего ему… тебе, князь… ничего не должен! А ты им, князь, и сыновья твои, и внуки, и весь ваш род… он так и сказал!.. весь ваш род вовеки с градом не расплатится!
– Вот как! Ай-яй!
– Да, князь! А вы, кричал… это уже на нас… А вы…
Но тут Горяй замолчал, будто как задохнулся от злости. А зато все эти сразу в рев! Ох, же и донял их Любим, насмешливо подумал князь, ох, и не зря, поди! Ох… Тьфу! Князь крикнул:
– Ну так что? Что, соколы?! – не слышат! И он тогда еще, всех перекрыл: – Молчать! Я говорю! Помру, тогда…
Притихли псы! Князь гневно посмотрел на них и хотел так же гневно сказать… Но вдруг подумал: а зачем? И еще помолчал, отдышался. И в голове муть улеглась. Князь улыбнулся и заговорил – негромко, медленно, как с малыми:
– Старый я стал. Слабый. Но из ума пока что еще не выжил. И поэтому вот что скажу. Зачем он потешался, пес? Да чтобы нас разгневать. Чтобы пошли мы на него, чтобы рубили, жгли. Так он, Любим, что, так смерти ищет? Нет. Правды! А правда у меня. Потому что у меня есть уговор, и есть при нем печать, и в уговоре все прописано, кому и что положено и кто есть господин, а кто есть пес. Да, соколы! Вот соберутся сыновья мои, и мы опять составим ряд, и я тогда выйду, скажу: «Град-господарь…»
Князь замолчал, дух перевел. Потом махнул рукой, опять заговорил:
– Нет, не про это я. А вот надо про что! Нынче проснулся я, лежал и вставать не хотел. И то: как же меня вчерашнее давило! Ибо какой вчера был срам! За все за годы мои долгие я срама такого не видывал! А ведь был я и в цепях, был я и в порубе, травили меня зельями… Но вчера было гаже всего. Много гаже! Вот нынче утром и лежал я, соколы, и думал: Пресвятый Боже, зачем ты отпустил мне такой срок, зачем ты меня раньше не забрал? А тут еще Игнат пришел и говорит, что мне надо идти на Черный Плес и там посла встречать. Посла! Когда такая грязь и такой смрад в душе моей! Но… Князь я, соколы! От Буса. И я собрался и пошел. Хоть и не знал, куда глаза девать, что говорить… И вот я пришел на этот Плес. А он, этот посол…
Князь горько усмехнулся, повторил:
