Но срам ничем не смыть! Ибо бежал князь Всеволод, не удержав племянника, не подобрав своих павших бояр Порея, Чудина и Жирославича. А сколько тогда воев полегло – не счесть! Их после до самой ночи одирали, а хоронили уже только утром.
А после они разошлись: Аклан, забрав свою добычу, подался в Степь, а Борис и Олег на Чернигов. Чернигов им сразу отворился, даже под колокола, и они сели в Чернигове. Олег, хмельной от дерзости, хотел сразу идти дальше, на Киев. Но Борис не пошел, он сказал: «Нет, брат, нас там не ждут, там не Чернигов. Да и не ради Киева я шел, но против лествицы. А лествица длинна, а поле широко – всем места хватит!» На том и порешили, ждали Изяслава в поле…
Но еще больше они ждали Святославичей, Романа с Ярославом. Чем их только Олег не приманивал, но они так и не пришли – робели. И ты тоже не пришел! А ведь же был тогда гонец и звал тебя к Чернигову! И ты пообещал прийти… А не пришел, а так в то лето на Двине и отсиделся. Волк! Волком и остался. Это уже потом ты сказал сыновьям: «А взял бы верх Борис – и поделили бы Русь. Но как? Сел бы Борис в Смоленске, Смоленск ему по отчине, отец его сидел в Смоленске. Но ведь наш Смоленск! От Буса было так! Вот почему я не пошел к Борису». Но лгал ты сыновьям! А еще больше лгал себе. Не убоялся ты Бориса, но почуял, что он выше тебя – и это уже в двадцать лет! А что будет дальше?! Вот ты его из зависти и предал, ибо легко быть волком среди псов, но волком перед львом…
А Борис был воистину лев! Пришел брат Изяслав, пришел брат Всеволод, их сыновья пришли, Ярополк и Владимир, и собралась у них сила великая, и, оробевши, Олег Святославич вскричал: «Брат, уйдем!» Борис же засмеялся и ответил: «Не уходи пока. Встань на холме и посмотри, как бьется настоящий князь!» И двинул рать на лествицу – один. И он шел первым, в челе. В тот день под ним был белый конь, и латы на Борисе тоже были белые, ромейские, а шлем он снял, бросил в траву, и на ветру взыграли его волосы, а были они золотые, кудрявые – точно как грива! Конь ладно под ним шел, размашисто, а одесную от него, на вороном, шел Коснячко. Вот где он, тот боярин, объявился, дождался князя своего!
Дождался, но ненадолго. Сшиблись рати на поле Нежатины Нивы. Ох, была сеча зла! Ох, Она те Нежатины Нивы косила! И лег Борис, потом Коснячко лег. Но лег и Изяслав. Его потом свезли в санях и положили в храме Богородицы. Бориса воронье склевало. Олег бежал. А Всеволод второй раз сел на Киевском столе, теперь уже по старшинству, и задарил племянников – Давыду Игоревичу дал Туров, а Ярославу Святославичу Муром, а Роману Святославичу подтвердил Тмутаракань. А Всеславу Брячиславичу пожаловал обоз даров богатых…
Ты взял эти дары и роздал их на Торгу. И Киеву в ответ не отдарился. А Изяслава и не помянул! А по Борису заказал сорокоуст и сорок дней в Софии простоял… А Нежатины Нивы всё снились и снились. Снились их кости белые, не погребенные. Ты просыпался, вскакивал и выл, зубов не разжимая. Только разве ты волк? Нет, ты не волк, даже не пес – а свинья! Борису позавидовал, убит Борис, а радость где? А нынче Мономаху ты… Как ликовал ты, князь, когда кричал ему про те двенадцать лет! Так это же двенадцать! Лет! А тебе и двух дней уже не жить, а всё визжишь кликушей. Свинья. Свинья! Князь подскочил…
Его чуть удержали! Туча держал за плечи, уговаривал:
– Князь!.. Князь!
Князь застонал, сел, стиснул голову руками. Смотрел на берег, Лживые Ворота. Ш-шух весла, ш-шух… Князь медленно закрыл глаза и с горечью подумал: прости мя, Господи, но почему это так?! Борис пал от меча. И Ярополк! И даже Изяслав, хоть он и не вышел в чело, а, схоронясь за спинами, стоял, – но тоже в сече пал, и это тоже честь! А я, что ли, как Всеволод, уйду от страха? Да я уже ушел, да я уже не жив, я тень одна, не зря было видение, не зря весь Полтеск ликовал – нет князя! Так ведь и вправду уже нет! Вон Святослав, вередами изъеденный, и тот цеплялся жить, а я…
Вставай! Уже и парус убран, мачту положили, и Туча дает тебе руку, и ты берешь ее, ведут тебя, и ты идешь, твои ноги скользят, да, ноги как колоды, да, верно, Бус говаривал…
Иди! И голову держи! И пот со лба не утирай, ибо темно уже, никто его не видит. Вот и мостки. Вот и ворота. Лживые! Князь через них прошел…
А после не на терем, не на Зовуна, не на Софию, не даже на костры на буевище – а поверх них, костров, он сразу посмотрел на Шумные…
Висит Митяй! Всеслав вздохнул, снял шапку и перекрестился. Прости мя, Господи, гневно подумал он, да, не по-христиански так, но если радуюсь, то, значит, еще жив!
