Нет, еще раз подумал Всеслав, нет, это совсем не по мне! Ибо вот я встал и вот я хожу. Вот даже гребнем расчесался и мои руки не дрожат. Сила в руках, и плечи уже не сутулятся, вот что! И кровь уже бежит-гудит! И вот я в сапогах уже, и вот корзно на мне, подбой червлён как кровь, по краю волком оторочен. Когда брат Всеволод меня в волчьем корзне увидел, он тогда сильно оробел, крестился! Чего и говорить – приметное корзно!
А вот зато шапка на мне – это смех. Ей уже десять лет, а то, может, и больше, ворс вытерся до лысины, в такой, что ли, меня в гроб положат? Или сказать, чтобы нашли другую, новую?
И тотчас же, насмешливо: нет, дурь это, забудь! Всеслав огладил бороду, шумно вдохнул и выдохнул, немного постоял, а после походил туда-сюда, глянул на лик, на тусклую лампадку…
Но на душе было пусто. Молчала душа! Ну а что ей теперь говорить, сердито подумал Всеслав. Волк ты! И волчье пьешь. Ну так иди и делай свое волчье дело, а лик теперь не про тебя, лик черен, ничего тебе не видно, не для твоих глаз этот лик – ведь ты опять кощун, иди отсюда прочь, Всеслав, ждут тебя в гриднице другие кощуны!
И он пошел. Легко шагал, сам удивлялся, сам того страшился. Но не сутулился, и голову держал по-княжьи, и чисто, ясно было в голове – так, будто бы Она и не приходила, и будто град не поднимался, и будто не семьдесят ему, а как пять лет тому назад, в тот день, когда вейналла засмущалась, и собрались тогда все сыновья, ладей было тогда не перечесть, вся Двина в парусах. А нынче в гриднице…
Был только один Ростислав. Он стоял в печном углу, одной рукой вцепился в пояс так, что пальцы побелели, вторая же висела плетью. А зато взгляд его был прям. И все они такие, кощуны! Говорят: «Что нам смерть? В землю уйдем – так ведь в свою». Подумав так, Всеслав прошел к столу и отодвинул лавку, собрался было сесть… Да расхотелось, остался стоять. И Ростислав тоже стоял, помалкивал. Всеслав провел ладонью по столешнице, после провел еще… И задержался на зарубке. Эта зарубка была свежая. Те, прежние, уже затерлись и засалились, а эта еще нет. Еще недели не прошло, как приходил сюда Любим и эти двое, и этот сказал, будто ты волколак, ты разъярился, схватил меч…
Всеслав усмехнулся и сел. Сжал кулаки, чтобы пальцы не стучали по столу. А то всегда, как чуть разгневался, так пальцы сразу в пляс! Сыновья тогда сразу притихнут… А она, жена твоя, сердце твое, душа твоя… Она строго скажет: «Опять?! Всеслав, уймись!»… Но нынче не кори меня, душа моя, жена моя, солнце мое. Да и разве мне теперь пороть наших сынов? Внуков и тех теперь уже не поучить. Да внуки в Полтеск и не кажутся. И даже то, что сыновья сошлись, так это же только на дым, душа моя Альдона! Вот завтра и встречай меня…
Всеслав вздохнул, руки унял, и разжал пальцы – медленно. Так и сидел, молчал. А Ростислав не подходил. Там, у печи, ему, подумалось, спокойнее – там с ним Бережко. Да и сама печь кощунами еще сложена, поганая!
– Так что?! – строго спросил Всеслав. – Явился?
Ростислав кивнул. Всеслав опять сжал пальцы и сказал:
– Ишь, кроток как! А приходил от вас чернец, так он сказал, что ты совсем осатанел. Крест будто снял и в храм не ходишь. Будто! Так это?
– Так, – просто ответил Ростислав, а сам даже не шелохнулся.
А Всеслав…
– Вот-вот! – хрипло сказал. И пальцы опять застучали! Их не унять уже, подумалось, и пусть себе стучат, а то ему не видно, что ли! Всеслав ком проглотил и продолжал: – Вот каково! Иона гневался, я вклады жаловал. Я на Иону не жалел, умасливал, я говорил, это навет, не слеп мой сын, не мог он от креста отречься. А, что ли, мог?
…И Ростислав кивнул! Ну, хоть язык не повернулся, хоть не посмел сказать вслух. Подумав так, Всеслав уперся пальцами в столешницу, провел ногтями – не берет; нет, не вскарабкаться тебе, как Гимбуту, Перкунасу не поклониться, не испросить у него… Тьфу! Чур меня! Всеслав резко мотнул головой и громко, зло сказал:
– Но и это не всё! А кто в пиру кричал: «А что мне крест? Я на земле стою! Своей земле!» И это было?
– Да.
Ростислав сказал тихо, но твердо. И это всего горше, если твердо. Теперь и говорить-то не о чем… Но все-таки Всеслав сказал, не удержался:
– Поди, пьян был, вот и кричал. Да если бы смолчал тогда, так все равно бы выплыло – не здесь, так там. Вон с Хворостенем как таились, а мне давно все ведомо… Он нынче упреждал тебя?
– Он.
– То-то же! А брату почему не отвечал? Он что, не брат тебе? Что, Хворостень родней?
– Борис не князь…
– Опять! Поди сюда!.. Я что велел?!
Ростислав подошел. Теперь он стоял близко, напротив. Всеслав сказал:
– Так, значит, с Хворостенем снюхался. И затаились. Ждете, когда помру, чтобы потом – все прахом, с корнем. Ох, высоко берешь, сынок! Так или нет?
Но сын не отвечал. Молчал. Еще молчал! Чернел, губы дрожали – в гневе… Но вот не выдержал:
– Я кабы ждал того, так бы и ждал, не брал бы грех – не подавал бы тебе молока!
– Так все же грех?! – спросил Всеслав. И засмеялся! И сказал: – Вот как оно! Отца звериною поить, от смерти вызволять – это грех. И это ты сказал. Чудно!
– И не чудно. Грех – на тебя. Ведь ты к Нему пойдешь.
