Георгий – полыхнуло! Сын! Вернулся! Господи, вот радость-то! А ведь не ждал его уже! Вот…
Нет, тут же подумалось, ты обознался, это не Георгий, а Ростислав. А рядом с ним Борис. Стоят, о чем-то своем шепчутся, а на отца и не смотрят. Ростислав и Борис. А Георгия нет. Нет чуда, князь, не заслужил ты чуда. Пять лет уже прошло…
Пять? Да, на Благовещенье как раз и было ровно пять, когда ушел Георгий, твой самый младший. Ты знал, что он хочет уйти, и в тот день нарочно не вышел к столу. Ну и что из того?! Тогда он сам вошел сюда и остановился возле порога. А ты сидел на ложе. Ты же велел передать, что хвораешь! Вот он и пришел тебя проведать. И еще чтобы сказать, что он уходит. Ты усмехнулся и спросил:
– Зачем это?! Земля, она везде святая!
Он промолчал, не хотел с тобой спорить. Зато хотел ты! И ты гневно сказал, что, если надо, у него будет много земли, и это уже хоть завтра! Он начал было отвечать… Но ему не дал, потому что сразу же добавил, что ни Любим, ни кто другой в этом тебе не поперечит – не посмеет! И его братья, ты сказал, они тоже! Потому что, ты сказал…
И замолчал. Потому что он вдруг вот так улыбнулся и вот так замотал головой. И тебя как будто варом обварили! Ты вскочил! И быстро подошел к нему, схватил его за плечи, стал скоро, гневно говорить…
Только никакого гнева тогда в тебе не было, а был только один страх! Ведь ты же чуял, чем всё это кончится…
И не ошибся! Он и другого ничего не взял – ни дружины, ни ладьи, ни серебра, ни шапки княжеской… ни даже меча! Ведь я же не варяжить, он сказал, иду, а я за верой. После еще сказал: прости, отец, – и поклонился тебе в пояс, и развернулся, чтобы уходить…
Но тут ты схватил его за руку и удержал. И посмотрели вы в глаза один другому… И ты сказал: так уходить нельзя, а ты его сперва благословишь. Он опустился на колени. И ты благословил его, после сказал:
– И вот еще. Тогда возьми хоть это. В нем не поганский – Божий свет.
И взял Георгий камешек, лампадку негасимую, дар Олафа; нынче варяги величают Олафа Святым, нынче уже никто из них не вспоминает, как поднимались они на него. А Георгий ушел – и как будто пропал. Только однажды было про него известие – это когда на следующий год был здесь проездом ромейский купец, который говорил, что будто видели Георгия в Царьграде, и будто он сошелся там с такими же, как сам, и собирались они идти дальше. А дальше что? А то, что, другие купцы говорили, они теперь туда не ходят, куда ушел Георгий. Ибо, они же говорили, нынче лихие времена настали для Святой земли – сошлись туда князья французские, английские, германские, и исполчились, и сразились с сарацинами, и обложили град Иерусалим, и была сеча зла, и много полегло и с той и с этой стороны… Но повергло войско христианское поганых, добыло оно честь великую, воздвигло святой крест, и вот уже и возвращается, и несёт весть пресветлую…
А о Георгии ни слуху. И срок твой близится, уже совсем почти пришел; были дымы, сойдутся сыновья, двое уже сошлись…
И вон схватились как! Как жарко шепчутся! А вот схватил его Борис! А Ростислав – да по рукам ему! Да в грудь! Срам, Господи! Да как же так? Борис, да где же твой ум?!
Нет, слава Богу, унялись. Стоят как петухи. Закрой глаза!
Всеслав закрыл. А Ростислав – там, у окна – гневно сказал Борису:
– Молчи! Да что ты понимаешь?!
Борис промолчал. А Ростислав пошел, зацокали подковки, и, выходя, хлопнул дверью, – вот до чего распалился!
Ростислав ушел, и опять стало тихо. Всеслав немного подождал, после открыл глаза и увидел: Борис стоит, сжав кулаки, – должно быть, усмиряется. А вот, должно быть, молится. Вот повернулся… И Всеслав сразу зажмурился. И опять сначала было совсем тихо. А вот послышались шаги. Это Борис шел к ложу. Вот подошел, сел рядом. А вот негромко окликнул:
– Отец!
Всеслав лежал, не открывая глаз. Тогда рука Борисова легла ему на лоб. Рука была холодная и пальцы ее сильно дрожали. И это еще что, сердито подумал Всеслав, а вот сойдутся старшие, Давыд да Глеб, да встанут здесь, один другому не уступят… И тут сам ты во всём виноват! Ибо от Буса как было заведено? Входили в силу сыновья и разъезжались, варяжили, и смуты между ними не было. И так же Ратибор ушел, отец был рад и говорил, что это благо. А ты сыновьям уходить не позволил, и ты еще собой гордился, говорил, что это не по-христиански, чтобы отправлять свой род на смерть, – и вот дождался!..
– Отец! – опять послышалось. Потом еще громче: – Отец!
Всеслав открыл глаза. Борис наклонился к нему и сказал:
– Я пособлю. Это Игнатова.
И после было так: Борис одной рукой держал кувшин, а другой обнял отца и приподнял его. Поил… Только вода не шла – зверь не пускал ее, он стиснул горло, и вода текла по бороде на грудь, на крест. Вот, думалось, вода заговоренная и тут же рядом крест – а всей пользы от нее, что только губы смочила, ну и еще язык…
Борис убрал кувшин и уложил отца. Всеслав лежал и удивлялся – зверь исчез. Всеслав затаился и ждал. Но зверя не было. И не было… И не было…
Борис опять позвал:
