Начинался приступ аллергии, случавшийся всякий раз, когда Альберт нервничал. Слезились глаза, чесалось под крыльями и нестерпимо хотелось чихать. Все в курятнике знали, что это плохой признак.
– Конечно, мистер Альберт. Будьте здоровы, мистер Альберт. Как скажете…
Осторожно положив червя на землю, петушки почтительно расступились. Альберт вяло, без аппетита склюнул – что за еда, когда настроение испоганено, – несколько раз громко хлопнул крыльями и тяжелой глыбой мускулов взмыл на тронное место. Некоторое время он неподвижно сидел, прислушиваясь к надрывно бухающему сердцу, потом приосанился, втянул живот и строго посмотрел вниз. Он знал, что в такие моменты куры тактично опускают головы, чтобы не замечать одышливо вздымающиеся бока своего господина. Лишь нахалка Соня – что с ней поделаешь – иногда многозначительно роняла:
– Да-а…
Но никто ее не поддерживал.
Желтушка старалась поменьше вникать в суету курятника, чтобы не раздражаться. Она всегда стояла в самом центре сарая, напротив дощатых дверей, и значит, можно было ощущать всем капотом блаженное тепло Марусиного бока и почти не слышать куриное бурчание. К тому же, через дверные щели был отлично виден двор, и Желтушка всегда знала, что делает хозяин.
Сегодня его долго не было. «Работает Семеныч», – уважительно думала Желтушка. Семеныч был кем-то вроде кладовщика-грузчика: что-то то ли переносил, то ли перевозил, то ли перетаскивал. Как выражался сам Семеныч, он «переводил». И грузы все какие-то странные: не обычные ящики или паллеты, а нечто наподобие коробов, заполненных мелкими, будто сапожные гвозди, значками-буквами. Короба назывались забавно: «слова». Поработав несколько утренних часов, Семеныч выходил из дому и рыхлой горой тяжело опускался на крыльцо, снова и снова снимая и протирая очки и теребя темную, с частыми вкраплениями седины, бороду.
Прислушиваясь к хозяину, Желтушка осознавала, что слова не похожи друг на друга. Если Семеныч перетаскивал слова английские, ворчание больше напоминало детскую песенку с простым и запоминающимся мотивом. Короба с немецкими буквами были, наверно, шершавые и угловатые. Того и глядишь, занозишь ладони. Намаявшись с таким неудобством, Семеныч мурлыкал что-то бодрое и ритмичное. Наверно, чтобы приободриться. Самыми тяжелыми были короба с причудливыми арабскими вензелями. Желтушка полагала, килограммов под двадцать, никак не меньше, каждый. После них он обычно сидел и молчал, задумчиво глядя на горизонт. А то, бывало, и задремлет ненароком, бессильно уронив голову. Точь-в-точь как сегодня!
Желтушке было видно, что ежедневные занятия Семеныча требовали значительных усилий, природа которых оставалась загадкой. Она еще могла понять, когда огородная возня хозяина в летний солнцепек сопровождалась обильной росой испарины на его лбу. Но тут, под крышей, в холодке деревянного дома… Чудно!
Наблюдая за Семенычем, Желтушка все время чувствовала на себе нетерпеливо-вопросительные взгляды соседей по сараю. Они были слишком далеко от дверей и не могли видеть, что происходит на дворе. Имело значение только одно – как хозяин себя ведет. Если он неспешно поднимался с крыльца и шел к умывальнику, можно было быть уверенным: до главного события утра – завтрака – остается всего ничего.
Сегодня время тянулось невыносимо медленно. Накануне было полнолуние, и рассветная зеленоватая ряска, уже давно подернула небо. Наконец, заскрипели безнадежно проржавевшие петли, и в проеме дверей возник знакомый кряжистый силуэт. Первыми, как всегда, подхватились полевки, уютно обжившие стожок сена в дальнем углу.
– Пи-пи-пи! Берегись! – завопили они, с громким шорохом скатываясь с насиженных мест, чтобы мчаться куда глаза глядят. Частенько мыши забивались под днище машины. Когда Желтушка ощущала щекочущие прикосновения их меха к протекторам, становилось как-то не по себе.
Семеныч щедро поддел вилами сено и осторожно уложил его к ногам лошади. Маруся благодарно зафыркала, тычась влажными губами в шею кормильца.
– Как стыдно… Взрослый конь, а ласкается как маленький… – добродушно проворчал тот.
Неподвижно уставившись, словно впервые, на эту сцену, угрюмыми взъерошенными шарами сидели куры.
– Опять эти телячьи нежности! Хоть бы прок какой от этой Маруси. То ли дело мы: каждый день – по свежему яйцу. Да какому вкусному! И все равно – стой в очереди, пока другие не получат. Нет, мир несправедлив…
– Да-да-да, несправедлив! – с готовностью подхватила молодежь.
Словно усовестившись куриных страданий, Семеныч взял алюминиевую солдатскую кружку и зачерпнул из пузатого мешка, приваленного у самой стены. Глуховатые хохлатки подняли головы, внимая волшебной музыке шуршащей пшеницы. Однако долго наслаждаться любимыми звуками не пришлось. Сразу несколько наглецов, подчиняясь неодолимому зову молодого аппетита, оттолкнули степенных матрон и рванулись к соблазнительно желтеющим зернам.
– Покой-порядок! Я сказал – порядок! – разгневанным шаром скатился Арнольд.
