Желтушка не совсем понимала, зачем нужна эта весело блестевшая на солнце проволока. Если для того, чтобы упрятать происходящее в овраге от посторонних, то это было совершенно излишне. Сверху, с дороги, все и так отлично просматривалось. Всякий раз, когда Желтушка осторожно, будто крадучись, катила по краю дорожного полотна, открывалось зрелище, от которого холодело внутри.
Сначала оглушал невообразимый шум. Это был натужный рев двигателей огромных грузовиков, карабкающихся к оврагу со стороны леса. В их длиннющих кузовах в несколько ярусов теснились машины, вернее, то, что когда-то было машинами – энергичными, жизнерадостными, без устали отмеряющими бесконечные мили. Потом машины проржавели, состарились, просто устали, и их сдали в утиль. «Утиль» – слово Семеныча, сложноватое для Желтушки. Гораздо доступнее изъяснялись проезжающие мимо шофера, от которых Желтушка услышала короткое и понятное – «свалка».
Запылено-чумазые летом, мокрые и продрогшие зимой, машины теснились в кузове, угрюмо молча и обреченно дожидаясь своей участи. Долго стоять не приходилось: стрела могучего экскаватора, подобно членистой клешне доисторического чудовища, уверенно приближалась к своей жертве и зависала над ней. Гигантские щупальца раскрывались, охватывая сжавшееся от ужаса тело машины, и с громким скрежетом смыкались. Желтушка могла поклясться, что в это мгновение слышала глухой стон, исходящий из самого нутра механического существа. Быть может, ей только казалось?..
Экскаваторная стрела приподымалась, смещалась в сторону и, расслабив щупальца, сбрасывала безжизненный комок металла на землю. Желтушка помнила, как однажды матерый дальнобойщик, наблюдавший эту сцену, мрачно процедил сквозь огрызок сигареты:
– Теперь под пресс – и вся недолга…
Сама она старалась не задерживаться над оврагом. Хотелось мчаться прочь от этого места и навсегда забыть о нем. Но забыть не получалось.
«Неужели я тоже буду старой? Неужели такое же будет со мной? Значит, я умру? И это произойдет ВОТ ТАК? – снова и снова думала она. – Так жестоко и безжалостно? Если это неизбежно, то почему так жестоко и безжалостно? А по-иному, почему нельзя по-иному? Почему люди не поступают с нами по-человечески, по-людски – так, как с собой? Ведь с СОБОЙ они ТАКОЕ не вытворяют!..»
Желтушка ехала, и отчаяние от неспособности ответить на эти вопросы переполняло ее. Желтушка знала за собой эту особенность – погружаться целиком в себя и свои мысли. В такие минуты она смотрела на дорогу, не осознавая происходящего – недопустимая вольность в ее положении. В самый раз было остановиться и перевести дух. Но, похоже, Семеныч и не думал задерживаться. Тогда Желтушка вобрала в капот побольше воздуха, задержала его на секунду и медленно-медленно высвободила, чувствуя, как способность воспринимать окружающее понемногу возвращается к ней. Мир обретал свои черты и становился таким, каким он был – полным красок и звуков.
И очень вовремя: приближался поворот на трассу, и нужно было быть внимательной.
Трасса оглушала ревом двигателей и опьяняла ароматами выхлопов. Ощущая эти неотъемлемые признаки магистрали, Желтушка переполнялась ликованием от осознания своей принадлежности к дороге, движению, живому бытию. Желтушка нуждалась в этих чувствах и твердо знала, что без них не сможет существовать: закиснет, затоскует, попросту зачахнет. Она никогда не задумывалась, откуда исходила эта убежденность. Просто знала, и все.
Вдруг впереди идущие машины расцветились багрянцем тормозных огней и замедлили ход. Желтушка знала: в природно-естественные законы дорожной жизни вмешалась искусственная регулирующая сила, именуемая странной аббревиатурой – ДПС. Это трехбуквенное сочетание обладало впечатляющим эффектом. Едва завидев его, водители напряженно распрямляли ссутулившиеся спины и настороженно всматривались вперед, как будто ожидая нападения вражеского десанта. В эти секунды Желтушка чувствовала, как ладони Семеныча крепче сжимают руль и покрываются капельками потной влаги.
Дэпээсники же олицетворяли воплощенное гостеприимство – круглолицые, вежливые, благодушные. Точь-в-точь рождественские гномы, по мановению волшебной полосатой палочки повелевающие машинами.
Увы, водители вели себя хуже некуда, особенно нарушители. «Командир, может, договоримся?..» – елейно лебезили они, зачем-то вкладывая в права хрустящие денежные купюры и просительно протягивая их гномам. Те в ответ улыбались и никогда не сердились. Но стоило гномам отвернуться и отойти в сторону, как начиналось нечто ужасное. «У-у, гаевые, легавые, менты…» – то и дело извергалось из водительских уст. Желтушка не знала, что означают эти слова, но по тону догадывалась: что-то бранное и оскорбительное. Это было так нечестно: в глаза одно, а за спиной – совсем другое. Желтушке было жаль гномов-дэпээсников и обидно за них, потому что сама она ненавидела лицемерие.
