— Что за чертовщина?..
Бууух…
— Видите? Сзади стреляют… а?
— Скорей! — кричит Ильицкий подходящему красногвардейцу, — скорей!
Тот бегом…
— Табак дело!..
Подбежал. Не может влезть — устал очень…
— На, руку! — и Николай принял от него винтовку, а другой за шинель…
Влез… тяжело дышит:
— Я ж говорил… разве мы… в силах воевать… против всех наций!..
Ильицкий не выдержал и раскатился: — сзади стреляют, впереди — никого.
…А здесь — «все нации»…
Броневик тихо стал отходить.
Фронт покидали без выстрела.
А в тыл — навели орудия.
Едем — приготовились…
На всякий случай…
— Чехи обошли, вот и отступили…
Длинный, черный капитан Сакович — спец, командующий войсками Приморского сектора, защищается.
Часто он вытягивает свою тонкую, жилистую шею и пальцем за воротник — выправляет его, точно он ему мешает.
Длинный салон-вагон.
Расширенное заседание командного состава фронта и Дальсовнаркома.
… Как быть дальше — японцы выступили…
Всех занимает неотвязная мысль.
— Вот кого нам благодарить! — и Краснолобов Ильницкому газету, через стол, передает: — Меньшевиков!
… — Вот, читай: «Нам не надо Дарданелл»… — и пальцем на заголовок — видишь, как упрашивает подлец Ходоров англичан снять с «Суффолька» дальнобойные орудия… Распинается…
— Упросил, сняли… а позавчера ими и садили по нам. — Николай из угла Ильицкому.
— А потом японцы пошли в наступление, — Сакович ободренно…
— А потом вы бежали… и со страху по своим стреляли… — Николай озлобленно.
— Ну, ну, это кончено! — и Краснолобов громко…
Чувствовалась накаленность атмосферы недоверия, плохой распорядительности командующего.
Краснолобов:
— Теперь нужно думать, как исправить… и все-таки перейти в наступление — обязательно… — разряжает атмосферу конфликта…
Но наступать!..
— Надо организовать партизанские отряды — хорошо вооружить, дорогу взорвать, да с магистрали долой… в сопки.
Никто не верит серьезности слов начальника левого фланга.
… — Паника… думают многие — струсил…
Но Ильицкий и Тонконогий поддерживают Николая. Краснолобов молчит: он хочет бороться фронтом…
— Лазо бы сюда — думает.
А Сакович наклонился к Чумаку на ухо:
— Жена бросила: к белогвардейскому офицеру ушла… Тот на него недоуменно…
А командующий еще:
… — И воротничков нет…
Чумак отвернулся, ничего не сказал… Не мог…
Встал, сплюнул, подошел к товарищу, говорившему о партизанских отрядах, хлопнул его по бритому затылку:
— Верно, брат — партизанить надо!
И вышел из салона.
… — В очередь! В очередь становись!.. — кричат из длинного хвоста.
Жарко, душно на станции… А хвост, извиваясь, бежит из станции на перрон, в станционный садик, там на пути к эшелону.
У столика в углу, потные, грязные сидят двое: Гапон — комиссар финансов Дальсовнаркома и Чумак — начхоз фронта.
— Получай! — и Гапон передает пачку косарей[6] красноармейцам.
А Чумак ему же — чистый паспортный бланк:
— Заполни свое имя и фамилию! Просто…
И движется хвост.
Приморская армия получает деньги и паспорта…
— Довольно, повоевали!.. — разговоры.
— Разве мы можем против всех наций!..
— Верно!
— Ну, ты — «верно». — Гапон через дымчатые очки на него: — уже получал, хочет второй раз…
Шум, гам, ругня…
Не удалось — узнали…
— Дальше! Следующий…
И тянется хвост…
И это — не на одной станции — на многих: на Имане, на Бикине, на Розенгардовке…
Такие же хвосты.
Решили — приморскую красноармейскую часть армии мобилизованных распустить…
Распускают — рассчитывают:
— Даешь косари!..
В хвосте:
— А мы — в сопки! — и рабочий Временных Мастерских с Первой речки прикручивает покрепче ремешки сумки: — верно, товарищ Тонконогий!..
С ним уходит отряд, далеко — в тыл, к неприятелю…
Бодрые веселые ребята, все — красногвардейцы, все — рабочие.
Николай и Ильицкий прощаются с Тонконогим:
— Во Владивосток?
— Во Владивосток!
— Увидимся!
Без края в ширь, серым стальным зеркалом лег у Хабаровского крутика полноводный таежный Амур. Такой же неверный, изменчивый, как гуран[7], сахалинец со своим метким карабином в тайге, на шурфах, как обманчивое близкое марево синего Сихота-Алиньского хребта.
То безмолвный, беззвучный он катится в песчаных плесах хлебородной амурской житницы; то гремит, кричит и клекочет, прорываясь в Хинганских ущельях…
Вот по этому простору, от города Хабаровска, через трехверстную ширь переброшено чудо…
Амурский девятнадцатипролетный мост.
— Мост! — Ильицкий в купэ Краснолобову.
Гром — точно в туннель эшелон.
Переплеты, радиусы, широкие угольники длинными линейками быстро вбегающие в воздушную высь. Там — крепко схваченные верхней дугой пролета… Вертикальные угольники-столбы перемычек.
Легкость переплетов — кружево, тенями полос в окна пульмановского вагона.
Краснолобов к окну.
Тайшин, Максим и Гапон — в купэ считают оставшиеся от хвостов косари.
А внизу, под вагонами — хрустят и трещат шпалы — мягко поют рельсы. А ниже — бездна десятисаженная.
Серое полотно Амура.
Шумит, бурлит, окатывая быки, пенясь вокруг — урчит недовольный волнами…
Широкий полноводный Амур.
Последним за Амур уходит Дальсовнарком и штаб.
За ними — прикрывая отход — броневик с подрывниками.
