— Дело! Над этим надо подумать.
— Вот, вот… План разработаем… А ты поговори с Ревкомом еще раз. Только осторожно… Не проговорись. Ты ведь горячка.
— Сделаем!
Замолчали.
Карандашвили задумался, опершись на свою кривую шашку, поглаживая седые усы.
Вокзал.
Длинный эшелон. Все теплушки… теплушки…
На перроне полно солдат. Большинство из них в английском обмундировании… Только погоны сорваны. Это бывшие кадровые части Колчака.
А вон и партизанский отряд. Партизаны одеты в полушубки, тужурки, дошки… На головах у них папахи и сибирские ушанки. Почти у каждого через плечо красная лента или бант.
Вот в стороне кучка командиров.
Разговаривают…
— Кто ими сейчас командует?
— Каппель. Их поэтому и каппелевцами зовут. Хотя это остатки всей колчаковской армии.
— Да что вы, не слышали, что ли? Каппель ведь умер под Тулуном.
— А-а-а!.. Тогда, наверно, Пепеляев.
— Нет! Было сведение, что Пепеляев болен тифом и лежит где-то в чешском санитарном поезде.
— Так кто же ими командует?
— Я знаю.
— Кто?
— Войцеховский.
— А-а-а-а!.. слышал.
— Как вы думаете, справимся мы с ними?
— Боюсь, что нет.
— Почему?
— Наши части немногочисленны. Это, во-первых. Во-вторых, неиспытанные… по крайней мере, кадровики… А, в-третьих, каппелевцы спасают свою шкуру: сдаться в плен они боятся… Сунуться им некуда… Приходится пробиваться… Поэтому они будут драться отчаянно.
— Ну, увидим.
— По ва-а-аго-о-онам! — несется крик, — сади-и-ись!
Солдаты, спеша и толкаясь, лезут в теплушки.
Поезд трогается… на запад.
Это из Иркутска отправляются революционные части навстречу остаткам армии Колчака, бегущим с фронта.
Голова, словно ртутью налитая. Виски гудят. Что-то тяжелое давит сверху на глазное яблоко.
Два дня не спал.
Работы уйма. Момент тяжелый, опасный, ответственный.
Целый день мечется между креслом своего кабинета и прямым проводом телеграфа.
Со всех сторон тянут, отовсюду требуют…
С фронта идут невеселые вести. Фронт требует поддержки. Чехи что-то опять начинают вести себя двусмысленно.
А тут в Иркутске, в городе, забитом попрятавшейся колчаковщиной, целая кипень с организацией тыла, с налаживанием продовольствия и прочее.
А времени мало: только 24 часа в сутки… Ээх.
— Товарищ Шамов! — говорит секретарь, — вы бы отдохнули немного. На вас лица нет.
— Некогда, товарищ, некогда… Мне нужно к прямому проводу. Возвращусь через полчаса.
Спешно сунув в портфель какие-то бумаги, Шамов стрелой летит из кабинета.
Словно угадал: навстречу по лестнице… курьер.
— Товарищ Шамов!.. К прямому проводу.
— Иду, иду…
— Иркутск точка Говорит Шамов.
— Зима точка Говорит Калашников.
— В чем дело?
— Фронт прорван точка Белым помогли чехи открыв у нас в тылу огонь точка Части отступают точка Отхожу к Иркутску точка Организуйте оборону.
Так. Началось.
В кабинете:
— Дррррр — телефон. Трубку к уху… В рупор:
— Алло!
— Кто говорит?
— Шамов!
— Товарищ Шамов! Говорит Чудновский. Сегодня утром около тюрьмы был устроен пожар. Очевидно, дело белогвардейцев. Полагаю, хотели в сумятице освободить Колчака. Организаций много. Одна уже нами раскрыта.
— Так. Товарищ Чудновский! К шести часам вечера будьте в Ревкоме… Заседание.
— Хорошо.
Дзинь.
Да. Несомненно. Узнали о поражении. Теперь закопошатся в городе. Будут пытаться освободить Колчака или даже устроить выступление. Армия отступает. Каппелевцы близко. Иркутск может пасть. Придется уйти в тайгу. Тогда…
Надо действовать.
— Товарищ секретарь! Известите товарищей… Сегодня в шесть чрезвычайное заседание… Быть всем непременно. Дайте карту…
— Товарищ Шамов! К вам Карандашвили.
— Ага!.. Зови.
Сначала кривая кавказская шашка… затем черная бурка и над ней седая голова.
— Пришел к тебе. Важный вопрос у меня.
— Говори.
— Долго вы будете возиться с Колчаком?
— Ну!
— Его нужно уничтожить… Партизаны волнуются.
— Было бы лучше отправить его в Москву на революционный суд, но…
— Я так и знал. С вами не сговоришься. Слушай, товарищ… Я, право слово, не стерплю… Дождетесь, что мы сами начнем действовать.
— Успокойся. Дурака не валяй. Теперь все равно делать нечего… Придется его судить здесь. Обстоятельства складываются так. Сегодня в шесть заседание… Будь.
Там… за Ушаковкой… около Рабочей Слободки… огромное кирпичное здание. Толстые высокие стены ограды… решетки квадратных окон…
Тюрьма.
Наверху в одиночной камере стоит у окна развенчанный верховный правитель адмирал Колчак.
Руку — за борт сюртука…
Смотрит.
А по тюрьме сверху вниз и снизу вверх из камеры в камеру арестантским радио несется дробный прерывчатый стук.
Каменные уши кирпичом барабанных перепонок чутко слушают, как шепчут сенсационную новость беленой глиной каменные уста.
Тюрьма — чудовищный организм, где за толстыми оболочками клеток живут в протоплазме спертого воздуха бледно-синие волосатые ядра.
Мечутся ядра от стены к стене, от окна к глазку… бьют суставами костлявых пальцев по штукатурке стен.
Ноют стены шепотливым гудливым стуком…
Передают: приговорены смерти:
— Колчак.
— И Пепеляев.
— Расстрел завтра.
— Утром.
Слушают: приговорены смерти:
— Колчак.
— И Пепеляев.
— Расстрел завтра.
