«Тогда почему ты все время пытаешься погасить часть счетов Зеницу и Гию? Пойми, причина того, что они так увязли в долгах, кроется в том, что они неправильно себя вели все эти годы, а теперь расплачиваются за это. Как же им усвоить урок, если ты все время стараешься помочь? К тому же, у тебя достаточно и своих потребностей. Мы разговаривали с тобой на эту тему снова и снова, мне даже приходилось наказывать тебя. Как ты думаешь, твои жалкие попытки спасти своих друзей стоят перенесенных страданий?»
Парень закрывает глаза от страха, но отвечает громко и уверенно: «Да».
«Но почему? Тебе нравится боль?»
«Нет, но они моя семья, ради них я пойду даже в огонь».
«Благородное стремление. Но, думаю, ты просто не знаешь, каково это, гореть, спасая других. Это твой выбор, ты знаешь правила. Раздевайся!»
Ренгоку тяжело сглатывает. От каждого снятого предмета одежды его тело бьет озноб, несмотря на пылающий в комнате камин. Он опускается на четвереньки, понимая, что именно ради этого начальник и вызвал его.
Музан на секунду застывает в нерешительности. Он ненавидит себя за то, что причиняет Цветам боль, но ничего не может с собой поделать. «Кеджуро заслужил это», — оправдывает он сам себя. Каждый из его Цветов заслуживает наказание за то, что они молоды, прекрасны и желанны. Особенно Гию и Ренгоку. Они так красиво стонут и кричат под его рукой. Это очень возбуждает ту часть его личности, которая пробудилась в нем в юности, когда Музан только начал заниматься проституцией.
Тогда он работал под псевдонимом Паучья Лилия. Он взял это имя в память о том, что всех его любимых людей уже не было в живых. Да и другие работники Сада Греха шептали за его спиной, что от него веет скорбью и печалью. Тем не менее, он был красив, словно мраморный ангел на надгробии умершей девушки, и в скором времени стал самым популярным мужчиной в борделе. Его клиентов привлекали и его внешний вид, и то чувство могильного холода, который он носил с собой. Занимаясь с ним сексом, они ощущали себя на грани жизни и смерти, и это дарило его покупателям невероятные впечатления.
Но зачастую клиенты хотели усилить свои эмоции от его общества, используя странные и жестокие методы. Его душили, пороли, тушили сигары о его бледное тело, думая, что Музан ничего не чувствует, настолько пустым и бесстрастным выглядело его утонченное лицо. Но он все чувствовал…
В любом случае, именно тогда Музан начал ассоциировать секс с болью. И теперь он мог расслабиться и кончить, только причиняя кому-то страдания, как моральные, так и физические. Цветы стали удобной мишенью, такие уязвимые, такие зависимые от него. И хотя в плане секса его привлекали только Гию и Ренгоку, он не мог оставить остальных мальчиков без своего внимания. В нем накопилось столько гнева и обиды на людей, которые были с ним жестоки, хотя он ничем не заслужил такого обращения, что ему порой становилось легче, когда он выплескивал свои чувства на кого-то другого. Поэтому все Цветы были нужны ему, некоторые для сексуальной разрядки, а другие, чтобы получить удовольствие от вида того, как последние искры надежды тают в их прекрасных глазах. Поэтому так необходимо наказать Ренгоку, нельзя допустить, чтобы хоть один Цветок выбрался из своего долгового рабства.
Но несмотря на то, что Музан хотел Кеджуро, одновременно он презирал его больше всех остальных. Как он мог, прожив годы в Саду Греха, все еще оставаться таким понимающим и любящим? Как он мог называть других продажных мужчин своей семьей? Чем же Музан в свое время был хуже этих мальчишек, и почему он не заслужил такого покровителя? Почему никто не заботился о нем, когда он лежал в постели, не в силах подняться после очередной травмы, нанесенной клиентом? Почему ему никто и никогда не улыбался так солнечно и ярко? Он презирает Ренгоку только лишь за то, что тот существует и за его большое доброе сердце. И сегодня он слишком зол, чтобы просто трахнуть этого защитника слабых и обездоленных. Кеджуро вроде бы сказал, что пойдет в огонь за своих братьев?..
Музану в голову приходит идея, и он достает из ящика своего стола гинекологическое зеркало, которое использует для осмотра девочек. Сначала он протирает его наконечник спиртом, а затем, подойдя к Ренгоку, вставляет инструмент в анус парня, чтобы расширить его. Ренгоку нервно дышит, сжимая кулаки.
«Молчи, — предупреждает Музан, сужая глаза от полыхающей в нем ярости, — Я был в тебе и знаю, на что ты способен. Если ты скучаешь по этому, я могу засунуть туда и свой член».
Нет, только не это. Музан никогда не использовал смазку, если насиловал своих подчиненных. Ренгоку лишь сильнее стискивает зубы, чтобы не дать ни одному звуку вырваться наружу. Он даже не осмеливается взглянуть через плечо, чтобы увидеть, что же задумал управляющий, когда вставил в него это устройство. Юноша лишь изо всех сил напрягает слух, пытаясь уловить хоть что-то. Ему страшно, как никогда в жизни. Что бы не задумал Музан, это определенно будет очень мучительно. Быстрее бы все закончилось.