– И то и другое, – он ответил быстро, выдав тем самым, что не раз задумывался об этом. – Хочешь знать, как я стал водяным? Я был дураком: хорохорился перед другими мальчишками и полез на дерево, едва держался на ветке прямо над нашим озером. Я тогда тоже не умел плавать. Вот и стал водяным в наказание за собственную глупость.
В голосе его почти не слышалось грусти. Лизавета не знала, сколько лет прошло с тех пор, но Лад успел отпустить случившееся. И потому она без зазрения совести заметила:
– Водяным ты тоже натворил немало глупостей.
– А для чего еще нам дана жизнь? – он развел руками и лукаво улыбнулся. – Ну, и сама подумай: это ведь мои проделки тебя сюда привели. И не похоже, чтобы ты была расстроена.
Она хмыкнула: в этом был весь Лад. Всего несколько минут назад он сокрушался и винил себя во всех ее бедах, а теперь, наоборот, гордился тем, как все вышло. Если «исправиться» в его случае означало «поумнеть», то Ладу еще долго предстояло топтать эту землю.
Или нет – вот он опять посерьезнел.
– Когда ты выдвигаешься?
До сих пор она думала задержаться на несколько дней, дать Ладу возможность поправиться, а отцу – проститься. Но нескольких часов и этого разговора хватило, чтобы понять: природа ждала от нее иного решения, и в глубине души она и сама этого желала.
– На закате. Сегодня же.
Лад единственный не стал с этим спорить. Отец позже пытался переубедить ее несколько раз, Ольга напирала на то, что прежде нужно освоиться с новыми силами, а Яр молчал – да так красноречиво, что сразу становилось ясно: он против.
Но Лизавета больше никого не слушала, кроме собственного сердца. А оно звало в путь.
Они простились на пороге леса.
Лад нежно поцеловал ее в висок, едва коснувшись кожи губами. И в этом поцелуе было куда больше смыслов, чем во всех словах, что она когда-либо от него слышала.
Он просил прощения, впервые по-настоящему, надеялся на скорую встречу и смирялся с ее новыми обликом и сутью.
Ольга мягко сжала пальцы Лизаветы, как много раз делала прежде, но теперь в этом жесте не было снисходительности или материнской нежности. Она словно впервые почувствовала, для чего все это было, и осознала неизбежность случившегося, а теперь пыталась передать эти знания дальше. Новообретенная водяница пожала ее пальцы в ответ.
Наконец, отец стиснул Лизавету в крепких объятиях – таких теплых и человеческих, что она задохнулась от защекотавших нос слез. Только теперь осознала: то и впрямь было прощанье.
Где-то в вышине защебетали птицы, словно отпевая девицу, безвременно покинувшую мир живых. Она глубоко вдохнула и положила руки отцу на плечи, ощущая его поддержку в последний раз.
Увы, объятия не могли длиться вечность. Собравшись с силами, она первой отстранилась от отца, чувствуя, как тепло его рук сменяется прохладой осеннего ветра. Не заметила, как преодолела границу света и тени, – если отец и остальные стояли на освещенной солнцем траве, то сама она уже оказалась под сенью вековых деревьев. Они склонились, будто приветствуя ее.
Больше не было сказано ни слова, не издано ни звука. Она ушла под шум ветра и пение птиц, скрылась меж темных стволов, становясь частью природы. Она не знала, что помимо отца, Лада и Ольги ее провожает еще один взгляд – Яр все же пришел, чтобы еще раз ее увидеть.
Но все это больше не имело значения.
Она запрокинула голову, бросила взгляд туда, где в вышине солнце отсчитывало часы до исхода дня. Смеркалось, время живых подходило к концу. До недавнего времени она считала, что то было лишь красивым сравнением, но теперь ощущала, как с приближением ночи становится спокойнее и сильнее.
Вот вода показалась меж деревьев, переливающаяся в лучах заходящего солнца. Стремительный поток разлетелся брызгами, наткнувшись на камень, и капли воды упали на голые ступни.
– Эй, мелочь!
Она обернулась. Силуэт Лесьяра был едва различим в тени, словно еще одно дерево в частоколе прочих. Но вот он отделился от ствола сосны: темная куртка, всклокоченные волосы, хвойные иглы, запутавшиеся в меховой оторочке. Она улыбнулась ему, как доброму другу.
– А немало с тобой приключилось с нашей последней встречи.
– И правда, – она склонила голову, соглашаясь. – Я вот водяницей стала.
Она развела руками в стороны, показывая и слишком тонкое для осени платье, и окрасившуюся в молочно-белый кожу, и распущенные волосы, волною лежавшие на плечах. Он посмотрел ей в глаза, чей цвет утратил прежнюю яркость, – но не искру.
– Тебе идет быть свободной. Как река, которой ты отныне принадлежишь.
Конечно, он знал – почувствовал, как на ее присутствие откликаются быстрые воды в зарослях его леса. Они зашумели, заплескались, врезаясь в пороги, словно звали свою владычицу.
– Мать-Природа и впрямь знает, что нам нужно, – она то ли спросила, то ли наконец согласилась с много раз слышанным утверждением.
– Лучше, чем мы сами, это уж точно.
Она посмотрела на Лесьяра долгим, изучающим взглядом, гадая, кем он был до того, как переступил порог. Но в нынешнем обличье лешего ничего не говорило о прошлом – сейчас он был частью леса, покачивал ветвями, приветствуя и чтя его.
