Обида, колыхавшаяся в груди Лизаветы с прошлого вечера, при виде отца отступила. Он все еще был человеком, отдавшим ее водяному вместо себя, но это был ее батюшка. Тот самый, что возился с ней вечерами, катая по полу деревянные игрушки. Тот самый, что до сих пор при возвращении из любой поездки обнимал ее первой, до мачехи. Тот самый, что о ее замужестве говорил не как о возможности заключить выгодный союз, а как о способе уберечь ее, Лизавету, найти достойный кров и пристанище. Тот самый, что сейчас так трясся над ней, боясь потерять.
– Пойдем внутрь, – мягко произнесла она, позабыв о недавней дерзости.
– А? – отец, все это время бормотавший что-то невнятное, утешающее, вмиг встрепенулся. – Да, ты права. Сядем спокойно, расскажешь мне, что случилось.
Лизавета едва слышно хмыкнула, понимая, что спокойным разговор вряд ли получится. Пускай это тяжело и больно, но она обязана признаться.
– Я все знаю, – сорвалось с губ Лизаветы, едва они с отцом оказались в комнате, отведенной ему Добрыней. – Ты рассказал нам с мачехой не всю историю, верно?
Потребовалось усилие, чтобы обернуться. Отец застыл в проеме, не успев пройти вглубь комнаты, опуститься на стул. Лизавета скрестила руки на груди и стиснула зубы – смотреть на него немигающим взглядом было труднее, чем она ожидала.
– Что ты имеешь в виду? – промедление подсказало Лизавете, что отцу известен ответ на этот вопрос.
Но все же он, похоже, предпочел потянуть время. Закрыл за собой дверь, сел на кровати, сцепил пальцы в замок. Вскинул брови – мол, давай, объясни поскорее. От его попытки солгать Лизавету внутренне передернуло.
– Я встретила водяного. Он сказал, что изначально долг должен выплатить ты, а я была только запасным вариантом. Но ты решил, что так будет лучше.
Голос ее подрагивал от напряжения, от желания перейти на крик.
– Я… – Отец не смотрел на нее.
Во второй раз в жизни Лизавета видела, чтобы слова давались ему так тяжело. Чувство вины оказалось тут как тут: кольнуло, напомнило о многолетней заботе, закрывать глаза на которую из-за одной ошибки было бы… чересчур.
– Да, – наконец отец поднял голову. – И я жалею об этом.
Руки Лизаветы опустились.
– Я поступил неосмотрительно и жестоко по отношению к тебе и намереваюсь это исправить. Поэтому я попытался сбежать, спрятать тебя, поэтому приехал сюда. Да я даже хотел пойти к водяному, поменяться местами, сделать все правильно! – лицо его болезненно исказилось. – Но как я могу дело на три года оставить?
– Не можешь. – Лизавета в два шага преодолела разделявшее их расстояние, опустилась рядом с отцом. – Лад… водяной рассказал мне, чем чревато нарушение договора. Если я уеду, то тем самым причиню тебе вред.
Отец кивнул.
– Я подозревал нечто подобное. Но это не значит, что я тебя брошу. – Он нашел ее пальцы, крепко сжал в могучей руке. – Я уверен, что есть способ обмануть водяного. Если есть он, то наверняка существуют колдуны и ведьмы – кто-то может сплести заклинание, разрушить узы договора. Я найду этого человека, обещаю.
Лизавета осторожно улыбнулась. Она боялась надеяться, но не могла задавить в себе это чувство. Пожав руку отца в ответ, она прошептала:
– Я верю.
Некоторое время они сидели, не двигаясь, не произнося больше ни слова. Пускай ненадолго, но Лизавета ощутила спокойствие – показалось, что все не так уж и страшно. Пускай отец отдал ее водяному, но он раскаялся. Пускай ей придется провести какое-то время на озере, но это не навсегда. Она справится. Они справятся.
– Пойдем, – наконец поднялась Лизавета. – Тебе надо поесть.
Она не была уверена, давно ли приехал отец и успел ли отобедать. Но то, как безропотно он подчинился воле собственной дочери, подсказывало – еда явно будет не лишней.
В зале отец рухнул на первый попавшийся стул. Добрыня оказался рядом незамедлительно, поставил перед ним стакан с чем-то крепким. Тот выпил, не поморщившись, и посмотрел на трактирщика долгим затравленным взглядом – точно хотел поделиться и посоветоваться, но не мог. Точнее, думал, что не мог.
– Он знает, – чувствуя, что это необходимо, произнесла Лизавета.
Отец резко повернулся к ней, похоже, надеясь, что неправильно понял.
– Мой сын пытался тебя предупредить, – Добрыня, пожалев Лизавету, решил рассказать все сам. – Войло, помнишь? Он говорил тебе бросить что-нибудь в озеро, прежде чем закинуть удочку.
– И я должен был просто поверить? После того, как мы с тобой сами смеялись над суевериями – вроде тех, чтобы бросить соль через плечо? – Отец покачал головой. – Ты должен был мне объяснить, втолковать, вдолбить, что это правда, или хотя бы не отпускать, не давать лодку. Ты мог это предотвратить.
Чем дольше он говорил, тем громче, крепче становился его голос.
– Ты сам сказал, что не поверил бы, – Добрыня, напротив, отвечал спокойно, но твердо. – Не пытайся винить меня в ошибках, которые сам совершил.
Последнее было сказано тихо, но Лизавете показалось, будто своими словами Добрыня отвесил ее отцу отрезвляющую оплеуху. Тот поник, тоскливо поглядел на Добрыню.
– И ничего нельзя сделать?
