В голове у Гвен носились неуемные мысли. Она протянула дрожащую руку за стаканом воды. Есть ли кто-нибудь, кто мог бы заступиться за нее? Но был и другой вопрос: почему у ее ребенка такой цвет кожи? Поиск ответа на него требовал времени, которого у нее нет. Она только что произвела на свет младенца, который явно был не от ее мужа, и, если она заговорит о той ночи после бала, никто не поверит, что она не вступила в интимную связь с Сави по своей воле. Она позволила ему войти в свою комнату, разве нет? Лоуренс откажется от нее, и Верити получит брата в свое полное и безраздельное владение. Проще некуда. А если она начнет задавать кому-нибудь вопросы, то будет вынуждена признаться в рождении Лиони. А она этого не сделает. Никогда.
Сперва Гвен шокировал цвет кожи младенца, но сердце ее замерло оттого, что́ на самом деле означал этот цвет. Она чувствовала себя потерянной. Забытой Богом. Рука у нее так дрожала, что вода выплеснулась из стакана, намочила ночную рубашку и потекла по груди. Казалось, никогда больше ей не обрести мира в душе и не спать спокойно, раз она согласилась на такой ужасный поступок. И чувство вины наверняка не позволит вернуть то счастье, которое она обрела с Лоуренсом. Темные глаза дочери то и дело всплывали перед ее мысленным взором – невинное дитя, нуждавшееся в матери, – и на мгновение жажда держать на руках и баюкать обоих своих детей стала сильнее желания сохранить в неприкосновенности брак. Она взяла из кроватки Хью и покачала его, потом снова залилась слезами и плакала без остановки. Но, вспомнив доверчивую улыбку Лоуренса и его крепкие руки, обнимавшие ее, Гвен поняла, что не может оставить при себе свою малышку. Тоска въедалась в сердце от сознания того, что у них с дочерью не будет общих воспоминаний. Но хуже, гораздо хуже то, что это бедное дитя, ни в чем не повинное, будет жить без отца и без матери.
Они прождали почти до сумерек. Верити еще не вернулась из Хаттона. Гвен следила за тем, как Навина завернула ребенка и положила его в старую корзину для сбора чая. Она залезла в повозку, запряженную волом, и поставила позади себя корзину, но только собралась тронуться, как из темноты вышел Макгрегор. Гвен спряталась в тени крыльца и, затаив дыхание, слушала, как Навина объясняет ему, что едет навестить свою заболевшую подругу в одну из сингальских деревень.
– Повозка не предназначена для твоих личных целей, – проворчал Макгрегор.
Гвен сжала зубы.
– Всего один раз, сэр.
Хоть бы он ее отпустил!
– Хозяин дал тебе разрешение?
– Хозяйка дала.
– Что у тебя в корзине?
Гвен охватила паника, она перестала дышать.
– Только старое одеяло. Хозяйка дала.
Макгрегор обошел повозку с другой стороны. Теперь Гвен не слышала, что он говорит. Сунь он сейчас нос в корзину, для нее это – смерть. Они обменялись еще несколькими короткими фразами, а Гвен молилась: пусть я лишусь всего, что мне дорого, лишь бы он отстал от Навины. Она не разбирала их слов, не слышала даже, говорят ли они вообще, и в темноте не могла увидеть, заглядывает ли Макгрегор в корзину.
Гвен переполнило чувство стыда за свою глупость в день бала, и она уже готова была выйти из укрытия и во всем признаться. Если бы она не приревновала Лоуренса к Кристине, то никогда не приняла бы помощь Сави Равасингхе, но винить ей некого, кроме самой себя. Стоит ей заговорить сейчас – и все закончится… Но потом, услышав звук шагов и скрип колес отъезжающей повозки, Гвен бесшумно проскользнула в дом, голова у нее кружилась от облегчения.
Бедная Навина не хотела ехать в темноте, но держать малышку дома было слишком опасно – она в любой момент могла раскричаться.
Оставшись одна, Гвен очень хотела уснуть, но каждую минуту проверяла, на месте ли Хью. Примерно через час она услышала, что к дому подъехала машина Лоуренса. Гвен расчесала пальцами всклокоченные волосы и скрылась в ванной, заперев за собой дверь. Прижала кулаки к голове и мечтала только об одном – провалиться сквозь землю. Однако было ясно, что это невозможно. Тогда она сполоснула лицо и завязала в узел волосы, потом села на край ванны и стала ждать, когда у нее перестанут трястись руки. Услышав, что Лоуренс заглянул в спальню, она прицепила на лицо улыбку, собралась с духом и вышла к мужу.
Лоуренс стоял у кроватки и изумленно смотрел – в первый раз – на своего сына. Гвен наблюдала за ним, пока он не замечал ее присутствия, любовалась его широкими плечами и вихрами волос надо лбом. Потрясенная счастливым видом мужа, она поняла, что не решится заново открыть черную дыру в его сердце. И дело было не только в желании оградить его от тяжелых переживаний – эгоистические соображения у Гвен тоже имелись, ради них обоих она должна довести начатое до конца.
Гвен шагнула вперед, и Лоуренс обернулся на звук. Она сразу заметила, что, помимо радостного изумления, в его сияющем взоре ясно читается облегчение. Непередаваемое облегчение. Они смотрели друг на друга, и глаза Лоуренса сверкали, но потом он слегка сморщился, будто подавляя слезы.
– Он похож на тебя, правда? – сказала Гвен.
