– Он прекрасен. – Лоуренс смотрел на нее в восхищении. – Ты такая храбрая. Но где же близнец?
Гвен замерла, не способная ни думать, ни чувствовать, ей вдруг показалось, что между ними никогда ничего не было. Он был незнакомцем. Ей хотелось кинуться прочь, бежать отсюда, но вместо этого она огромным усилием воли заставила себя подойти к мужу, не выдав при этом своей печали.
– Родился только один ребенок. Прости.
– Дорогая моя девочка, тебе не за что извиняться. Я и так люблю тебя безумно, но это… это для меня невероятно важно. – Гвен заставила себя улыбнуться. Лоуренс протянул к ней руки. – Иди сюда. Дай мне тебя обнять.
Он прижал ее к себе, и Гвен, опустив голову на грудь мужа, почувствовала, как сильно бьется его сердце.
– Гвен… Прости меня, я от тебя отдалился. Прости.
Она подняла голову и поцеловала его, разрываясь между противоречивыми чувствами. Ей до боли хотелось поделиться с ним этим ужасным происшествием, открыть правду и задушить в зародыше ложь, которая испортит им всю жизнь, но широкая улыбка, расползавшаяся по лицу Лоуренса, остановила ее. Много недель отчуждения, и вот он снова с ней, не только физически, но и эмоционально. Гвен удалось сдержаться, и она не противилась объятиям мужа, но при этом понимала: никогда уже их отношения не будут прежними. Что-то уплывало от нее – покой? безопасность? – она сама не знала, что именно, но чувствовала себя потрясенной и ужасно одинокой. Она слышала резкие крики летавших над озером птиц и ощущала щекой биение сердца Лоуренса. Гвен была опустошена, и даже теплая улыбка мужа не могла унять сокрушительную боль, которую она чувствовала.
После того как доктор побывал у них и осмотрел Гвен, она придумала массу объяснений, почему Лоуренс должен оставить ее в покое, но правда состояла в том, что только в его отсутствие она могла предаваться своему горю. Одна и та же мысль крутилась у нее в голове: могут ли двое мужчин стать отцами близнецов? Она размышляла, как бы ей обзавестись близкой подругой, потому что из-за беременности не успела найти себе приятельниц. Начни она сейчас заниматься этим, Лоуренс что-нибудь заподозрит. Бо́льшую часть времени они прожили уединенно, а если и выбирались куда-то – на губернаторский бал или на бал, устроенный гольф-клубом, – то всегда вместе. Кому она может довериться? Только не родителям. Они придут в ужас. Фрэн? Вероятно, она могла бы поговорить с сестрой, но когда еще они увидятся. Тот факт, что ей не удавалось вспомнить, занимался ли с ней любовью мистер Равасингхе, не помогал делу. Он вроде бы был так заботлив. Гладил ее по лбу. Остался с ней, когда ее тошнило. Но что еще? Неизвестность сводила ее с ума.
Лоуренс был дома уже три дня, а Навина так и не вернулась из деревни. Гвен не смела даже думать о том, что случится, если сингалка не найдет девочке приемную мать. Тревога возрастала, и ее стали преследовать темные глаза малышки. Она была все время настороже, вздрагивала от резких звуков и испытывала тошноту от постоянной боязни, что Лоуренс как-нибудь узнает правду.
Он на цыпочках вошел в комнату Гвен, когда та как раз заканчивала ночное кормление.
– Почему ты всегда подкрадываешься ко мне? – проворчала она. – Ты меня пугаешь.
– Дорогая, ты выглядишь усталой, – сказал Лоуренс, не обращая внимания на ее ворчливость.
Гвен вздохнула и убрала с лица кудрявую прядь волос.
У нее появилось молоко, и Хью оказался прожорливым сосунком, но засыпал прямо у ее груди. Лоуренс поправил подушки Гвен, потом сел на край постели и повернулся к жене. Она облизнула нижнюю губу, покрутила головой, чтобы снять напряжение в шее от долгого кормления.
Лоуренс взял ее руку:
– Гвен, тебе удается хотя бы немного поспать? Ты такая бледная.
– Вообще-то, нет. Я так долго засыпаю, что Хью успевает снова проснуться.
– Меня беспокоит, что ты как будто сама не своя.
– Ради бога, Лоуренс, я только что родила ребенка! Чего ты ждал?
– Только того, что ты будешь выглядеть немного более счастливой. Я думал, кормление Хью будет так утомлять тебя, что ты станешь засыпать мигом.
– Ну, я не могу. – Она говорила отрывисто, почти что гавкала на него и устыдилась, заметив печаль на лице мужа. – Малыш тоже мало спит.
Лоуренс нахмурился:
– Я еще раз позову Джона Партриджа.
– Это ни к чему. Я просто устала.
– Тебе станет лучше, если ты выспишься. Может, ограничить время кормления?
– Если ты так считаешь, – сказала Гвен, но не стала добавлять, что обретает внутренний покой только тогда, когда Хью сосет ее грудь.
Что-то первобытное в этом процессе грудного кормления успокаивало ее. Она смотрела на пухлые щечки сына, на его трепещущие ресницы, и ей становилось легче; однако, если он открывал свои голубые глаза и глядел на нее, она видела темные глаза его сестры. Когда Хью не ел, он плакал. Так много плакал, что Гвен от отчаяния прятала голову под подушку и заливалась слезами.
Муж наклонился поцеловать ее, но она притворилась, что возится с Хью.
– Я лучше положу его в кроватку, а то он того и гляди опять проснется.
Лоуренс встал и сжал плечо Гвен:
– Поспи. Тебе это необходимо. Надеюсь, Навина помогала тебе.
